Там леший бродит - Игорь Николаевич Конычев

— Олеся, — Иван покосился в сторону двери. — Жуткая она девица. Поначалу красавицей показалась, а потом… Она ушла же?

— Ушла. — Успокоил я парня. — У них с друзьями… поздний ужин.

— Печенегов я не жалую, но как представлю, что их упыри на части рвут, сразу в дрожь бросает. — Иван поежился. — Такой смерти и врагу не пожелаешь.

Я вспомнил кровожадных усачей и спросил гостя:

— Тебе доводилось с ними биться или видеть, что они делают с деревнями?

Иван покачал головой.

— Не доводилось. Пока. Меня всегда оставляли за Забавой присматривать. Но отец с братьями рассказывали всякую жуть о набегах. Ратники тоже говорят, что от печенегов добра не жди. Но одно дело — слушать, а видеть — уже другое.

— Некоторых вещей лучше не видеть вовсе, — дополнил я. — Пару дней назад два отряда печенегов собирались напасть на деревни. Но я их остановил.

— Так это же хорошо, — обрадовался Иван. — Вот только почему ты помрачнел?

— Прежде печенегов тут видно не было, — начал вслух рассуждать я. — А теперь за два дня три отряда. Ты скажи отцу, чтобы настороже был. А то мало ли.

— Скажу. — Иван вновь вернулся к еде. — Пусть только попробую сунуться на нашу землю. Мы их в ней же и схороним.

— После Олеси и ее родичей хоронить, как правило, нечего.

Иван поперхнулся пирогом и, так и не доев его, отложил в сторону.

— Благодарствую за угощение. Насытился.

Я понимающе усмехнулся в усы.

— У меня тут есть кое-что для Забавы, — стянув с плеча суму, Иван положил ее на лавку. — Ты же ее забрал, в чем была.

— Кстати! — спохватился я. — Кузьмич, там у двери сверток с сарафаном царевны. Русалки его почистили, а ты высуши и подлатай.

— А с кем ты?.. — Иван вздрогнул, когда входная дверь дважды хлопнула.

— С домовым. Он у меня вместе с кикиморой живет. Тебя это удивляет?

— Домовых отродясь никто не видел…

— Потому что смотреть надо лучше, — буркнул Кузьмич, который уже сидел на стуле в углу. — Нас в царском тереме знаешь сколько?

Иван потрясенно покачал головой.

— Ну… — Кузьмич принялся загибать пальцы, но потом плюнул на это дело. — Много, одним словом. И каждый свое дело знает, да только мало кто ценит.

— А как оценить? — тут же спросил царевич.

— Хвалить, для начала, — со знанием дела сообщил Кузьмич. — Добрые слова говорить, даже если не видно. Благодарить за порядок. На ночь можно еды какой оставить под крыльцом, али за печкой: медка, пирожков, краюху хлеба с солью, кашу еще можно или миску парного молока на худой конец. А еще мы все, что блестит любим…

Царевич хихикнул.

— Как сороки что ли?

— Сам ты сорока! — озлобился на паренька Кузьмич и угрожающе встопорщил усы. — Пуговицы, монетки, лоскуты сукна яркого. Что-нибудь эдакое. Уяснил?

— Уяснил. — Иван покосился на меня. — И ты все так делаешь?

Я только фыркнул.

— Еще чего.

— Ага, — поддакнул домовой, — дождешься от него, как же. Он мне на шею еще и кикимору дурную посадил. Ну хоть палкой не гоняет, и на том спасибо.

— Пожалуйста.

Кузьмич обжег меня взглядом, пробормотал нечто нечленораздельное, и был таков.

— Куда он делся-то? — Иван огляделся и даже под лавку заглянул.

— Куда надо, туда и делся, — ответил из ниоткуда домовой.

Царевич озадаченно уставился на меня, но я лишь развел руками. Гость еще раз осмотрелся, тихо, на цыпочках подошел к Забаве и положил рядом с ней простую куколку, сделанную из тряпки.

— Оберег что ли? — я ощутил едва уловимый сверхъестественный шлейф, тянущийся от этой незатейливой вещицы. Еще от нее пахло самой Забавой и какой-то другой женщиной, но запах был схож. В нем прослеживалось и нечто чуждое, отчего мое звериное естество заметно напряглось.

— Кукла-кувадка, — ответил Иван. — Ее Забавина матушка сделала еще до ее рождения. Говорят, они нечистую силу отгоняют.

— Ну, спасибо.

— Ой, — виновато улыбнулся царевич. — Я как-то не подумал. Но, коли ты все еще тут, может, она и не отгоняет вовсе?

— Всякое может быть, — приблизившись, я поднял с кровати завязанную узелками ткань, которой худо-бедно придали человеческое очертание. Мне доводилось и прежде видеть нечто подобное — в окрестных деревнях каждый второй ребятенок бегал с таким оберегом. Еще раз понюхав вещицу, я положил ее рядом с Забавой. Мало ли…

Иван отчаянно зевнул и направился к двери.

— Ты куда? — удивился я.

— Обратно, — просто ответил царевич.

— А ты помнишь, что в лесу Олеся?

Так и не опустив поднятую ногу за порог, паренек замер в нерешительности.

— На печке ляжешь, — сказал я ему. — А утром, глядишь, и Забава очнется. Она будет рада тебя видеть. Поговорите. Потом я тебя сам из леса выведу.

На том и условились. Иван полез спать на печку, а я еще долго сидел у кровати Забавы и гадал, станет ей завтра лучше или нет…

15. Стая

Мои надежды оправдались, и утром Забава открыла глаза. Она зажмурилась, сладко потянулась, а потом увидела меня и нервно вздрогнула. Я отчетливо слышал, как ее ровно бьющееся сердце сначала замерло, а потом забилось быстрее.

— Напугал, — в голосе девушки слышалось легкое осуждение.

— Чем? — не понял я, так как тихо-мирно сидел за столом, меланхолично жевал сухарь и запивал его прохладным ржаным квасом из погребка. Судя по терпкому вкусу, Кузьмич добавил туда немного хрена, и это явно пошло напитку на пользу.

— Сидишь тут, — Забава насупилась и скрестила руки на груди.

— Я тут живу. Где мне еще сидеть? — озадачился я, но девушка уже сменила тему.

— Почему на мне сарафан задом наперед? — поинтересовалась она, медленно заливаясь краской.

— Потому что тебя Дуся переодевала, — ответил я, делая еще глоток кваса.

— А… — голос царевны предательски задрожал, она обняла себя руками, словно была голой. — Кто его с меня снимал?

— Тоже она, — успокоил