Как я съел ваши фаерболы 3 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Вот сейчас — переступил, ботинком в лужу, всплеск пошёл, круги… Датчик массы на люке под ним сработал. Восемьдесят два килограмма. Это не морок! Ходит кто-то плотный, с весом.

— Никто и не обещал вам привидение, — сказал я. — Дальше.

— Разворачивается. Пошёл… — пауза, щелчок, — пошёл по единственному открытому маршруту. Прямо к центральному двору «Визита». Прямо к вам, командир.

— Вот и славно, — сказал я. — Всем постам: режим «камень». Не дышать, не колдовать, не думать о белых обезьянах. Снайперам — ждать команды. Он должен быть полностью открыт, до последней складочки на плаще. Кто выстрелит раньше, тому лично оторву руки и вставлю обратно не той стороной. Чтоб в следующий раз целился ими лучше.

— Принято, — сухо сказал Гаранин. И добавил, уже тише: — Удачной охоты, Альфа.

Я вжался спиной в мокрый кирпич арки и стал слушать.

Сквозь дождь я разобрал звуки. Размеренные шаги, метр десять, как по метроному. Тяжёлые ботинки, всплеск, всплеск, всплеск. Ровно посередине каждой лужи.

Девятьсот лет весь мир услужливо расступался перед ним, оставляя один-единственный открытый путь. К еде.

Но сегодня на тропе его буду ждать я.

Гастрономическая Сводка.

[Блюдо подано. Приятного аппетита, Альфа. Рекомендация: не делиться.]

«И не собирался», — подумал я. Капкан ещё не захлопнулся, но пружина уже пела.

Он вошёл во двор так, как входят к себе домой. Не оглядываясь, тяжёлые ботинки давили лужи с равнодушием асфальтового катка.

Я шагнул из тени арки и встал у него на пути.

Дождь молотил по асфальту. Вывеска «В_ЗИТ» трещала над головой, неон дёргался в агонии, заливая двор розовым светом дешёвого стрип-клуба на пенсии.

Красивая декорация для последнего ужина. К несчастью для вторженца, ужинать сегодня буду я.

Нападать сразу я не стал. Девятьсот лет опыта против моих восемнадцати, тут сначала щупают, потом бьют. Я лениво хлопнул себя по карманам дедовского пальто, изобразив вселенскую тоску курильщика.

— Слышь, друг. Закурить есть?

Фигура остановилась. Капюшон качнулся, и во тьме под ним затлели два жёлтых огонька.

Вертикальные зрачки. Ага, они. Знакомые до зубовного скрежета, мы уже поиграли с ними в гляделки над тушкой Адлера.

А потом он заговорил, и я насторожился.

Голос звучал мужской, но интонации в нём пели. Мягко и плавно, без единой звериной хрипотцы. Так разговаривают воспитатели в детском саду и мошенники по телефону.

— Я не курю. Дым пахнет пожаром. А огонь сжигает то, что должно расти, — капюшон склонился набок. — Почему вы, волки, всегда хотите всё сжечь?

Мои уши дёрнулись под капюшоном. Раз, другой.

«Вы, волки». Он говорит о моём роде. Стоп. Откуда у древней твари, которая девять веков дрыхла в гробу у Адлера, лирика уровня паблика «Мудрость Вселенной»? Древние духи Бездны изъясняются просто: голод, кровь, месть, отдай печень, сука. Словарный запас у них как у коллектора. А этот рассуждает, как обиженный флорист, у которого волки потоптали клумбу. А потом ещё и обоссали.

[Чёрный Желудок]: Деликатес разговаривает. Рекомендация: не разговаривать с едой. Остынет.

Я мысленно рыкнул на Желудок и качнул подбородком в сторону комбината.

— Завод через дорогу дымит круглые сутки, а ты в его сторону даже не смотришь. Затерпел? Так что философию оставь. Ты далеко от дома, приятель. Адлер сдох. Гроб твой опечатали. Что ты забыл в этом клоповнике?

Мужчина не ответил сразу. Он поднял голову и обвёл взглядом гостиницу. Медленно, этаж за этажом, окно за окном, будто пересчитывал спящих. Взгляд зацепился за тёмное окно на третьем этаже и вернулся ко мне.

— Мне всего лишь хотелось тепла, — сказал он, и в певучем голосе прорезалась обида. — Но этот город сложили из мокрых камней и холодных сердец. Даже в самом большом твоём доме, Волк, женщины плачут в темноте. Скажи мне… почему ты так боишься быть бедным? Или ты прячешься за стальными люльками и каменными заборами, потому что тепла на тех, кто рядом, у тебя не хватает?

Внутри у меня что-то щёлкнуло. Тихо, как первый камешек перед лавиной.

Стальные люльки. Это очередная поэтическая метафора или…

Да какие, к Бездне, стальные люльки? Про люльки, которые Лизка сделала для Волчат, знали человек десять. И всё они за барьером. Дикий Хищник вылез из склепа недавно назад, он физически не мог… Откуда?

И почему его вообще волнует, боюсь ли я бедности? Тварей из Бездны финансовая грамотность не интересует, у них вся ипотека выплачена ещё при Батые.

Логика скрипела и не сходилась. Каша. Полная каша в его словах, но ингридиенты были странные.

— Складно поёшь, — процедил я. — В саркофаге риторику изучал?

Фигура шагнула вперёд. Полшага, не больше. И я увидел то, от чего шерсть на загривке встала дыбом: капли дождя огибали его лицо. Не разбивались о кожу, а сворачивали в сантиметре от неё, будто брезговали. Или боялись.

— Девочка, — протянул он, и капризная нота в голосе резанула слух. Уязвлённое эго сочилось из-под капюшона. — В жёлтом дождевике. Она так плакала, Яр… Она шла по лужам и думала, что её ребёнок не нужен великому Альфе. Потому что у неё нет титула. Нет пафосного герба. Нет породы, — жёлтые зрачки сузились в бритвенные щели. — Скажи мне, Волк. Неужели твои законы Стаи настолько изголодались, что ты сожрёшь собственного щенка, лишь бы породистые суки спали спокойно?

Холод рухнул мне в желудок и разлился по позвоночнику.

Ублюдок назвал меня по имени. Он знал про жёлтый дождевик, цитировал Соню. Дословно.

Пазл не складывался. Я ожидал, что Хищник шёл сюда жрать, а он пришёл… предъявлять.

Я что-то упускаю. Что-то огромное. Прямо сейчас.

[Чёрный Желудок]: Внимание. Состав деликатеса не соответствует заявленному на этикетке. Провожу повторный анализ…

Мужчина улыбнулся. Клыки блеснули в темноте капюшона, и в жёлтых глазах отразился издыхающий неон «Визита». Улыбка вышла наглая. И бесконечно печальная. Так не улыбаются перед атакой. Так улыбаются на похоронах.

— Ты ошибся, Ярослав, — сказал он тихо. — Эта дурочка действительно тебя любила. А теперь… теперь нам обоим очень, очень больно.

Мир сузился в точку.

Я вдавил тангенту так, что пластик хрустнул, и заорал в эфир, срывая голос:

— Гаранин, отставить! Всем группам отбой! Это не…

Поздно.

«Чистильщики» не зря жрали свой хлеб. Их рефлексы точили годами, их учили стрелять раньше, чем додумывается мысль. Фигура шагнула в центр двора, в расчётную точку, и двенадцать пальцев спустили крючки одновременно.