Дипломат. Игры компромиссов 3 - Владимир Неровитов

— Непременно, милая, — улыбнулся Стрелец, легонько сжав ее пальцы. — Только позже. А сейчас давай свернем в те переулки. Мне кажется, настоящий Париж прячется именно там.

Они перешли с шумного бульвара на тихую, вымощенную старой брусчаткой улицу Жакоб. Гул машин мгновенно затих, уступив место ленивому цоканью каблуков и шороху листвы в скрытых от посторонних двориках. Это был квартал антикваров и букинистов. В витринах небольших частных галерей мирно соседствовали причудливые африканские маски и хрупкие фарфоровые фигурки, в глубине можно было различить целые библиотеки старинных книг. Да чего здесь только не было!

У дома под номером тридцать шесть внимание Стрельца привлекло необычное оживление. Перед входом в небольшую галерею толпилась искушенная парижская публика: богемного вида мужчины и дамы в эксцентричных очках и строгом мини. Волею случая ноги сами привели их в галерею Дины Вьерни. «Не может быть! — подумал Стрелец. — Неужели это та самая знаменитая выставка советского авангарда, про которую нам с сестрой рассказывала мама? Когда же она проходила?»

— Милая, подожди минуточку, — стараясь не выдать охватившее его волнение, обратился он к жене. — Пойду взгляну, что там за праздник.

На лаконичной черно-белой афише с автопортретом Ильи Кабакова было написано: «Avant-Garde Russe — Moscou 73» / «Русский авангард — Москва 73». Чуть ниже значилось имя владелицы и адрес. «В точку!» — обрадовался Стрелец.

Им крупно повезло. Это была не просто выставка, а эпохальное событие, о котором в его времени напишут в учебниках по искусствоведению. Муза скульптора Аристида Майоля, участница французского Сопротивления и страстный коллекционер Дина Вьерни совершила невозможное. Через дипломатические каналы и личные связи она сумела вывезти из СССР работы художников-нонконформистов — тех самых, кого на родине исключали из Союза художников, объявляли «тунеядцами» и принудительно лечили в психбольницах. И прямо сейчас они с Альбиной становились свидетелями этой европейской премьеры советского андеграунда.

— Кажется, мы просто не можем пройти мимо, — Стрелец увлек жену за собой. — Это уникальный шанс увидеть то, что дома нам никогда не покажут.

— Костик, а нам… нам как сотрудникам посольства можно? — она замялась, настороженно оглядываясь по сторонам. — Вдруг кто-то из конторских караулит? Серафима Павловна предупреждала, что за всеми нашими в Париже пристально присматривают.

— Ну, знаешь, если всего бояться, то жизнь пролетит мимо, и не заметишь, — весело подмигнул он ей. — Лучше сделать и пожалеть, чем потом кусать локти.

— Конечно, кто бы сомневался, что ты ответишь именно так! — не стала сопротивляться жена.

— Милая, мы с тобой простые туристы. Наша работа — ходить по выставкам и вернисажам…

— … и мы не несем никакой ответственности за то, что подготовили организаторы, — продолжила она фразу за мужа и радостно рассмеялась. — Эх, была не была!

Внутри царила атмосфера рафинированного интеллектуального превосходства. Парижане переходили от холста к холсту, вполголоса обмениваясь экспрессивными репликами: «Немыслимо!», «Великолепно!», «Мощно!». Среди гостей Стрелец заметил ведущих арт-критиков из журналов L'Œil и Art Press — их лица он помнил по энциклопедиям будущего.

Хозяйка галереи Дина Вьерни — невысокая энергичная женщина с волевым лицом, проницательным взглядом и копной роскошных темных волос — стояла в центре зала, окруженная плотным кольцом репортеров. Страстно жестикулируя, она отвечала на вопросы корреспондента Le Monde и то и дело цитировала своих московских друзей — художников-нонконформистов.

Стараясь не привлекать внимания, они медленно пошли вдоль стен. Перед Альбиной открывался совсем другой, неведомый ей советский мир. Здесь не было жизнерадостных доярок, статных сталеваров и монументальных портретов вождей.

Они остановились перед картиной Оскара Рабина. На фоне мрачного полуабстрактного городского пейзажа выделялась страница из советского паспорта. Это был яростный крик, манифест отчаяния художника, которому не нашлось применения в жизни страны. «Место смерти под забором?.. В Израиле?» — читалось на страничке художественного паспорта. Картина окажется пророческой, через пять лет Рабина лишат советского гражданства и отберут у него паспорт СССР. Стрелец вспомнил о том, что семья Никиты Сергеевича Хрущева в конце концов заказала памятник вождю у гонимого и отрицаемого им при жизни Эрнста Неизвестного. Памятник, кстати, получился отличный. Но рассказать жене об этом — как, впрочем, и о многом другом — Стрелец не мог.

Альбина долго, не мигая, смотрела на холст. Ее идеальный мир, бережно выстроенный в тиши элитных московских интерьеров, дач и спецраспределителей, дал глубокую трещину.

— Почему это так мрачно, Костя? — шепотом спросила она, и в ее голосе вместо прежней настороженности послышалась глубокая растерянность. — Разве наша жизнь — это грязные бараки и селедка? Зачем показывать такое иностранцам? Ведь они подумают, что мы только так и живем…

— Милая, настоящий художник не может врать, — тихо ответил Стрелец, разглядывая фактурные мазки. — Реальность для него — это боль. Неприкрытая правда Лианозова, где он обитает. Пейзаж, который видит вокруг себя каждый день. Понимаешь? Народные и заслуженные изображают то, как это должно выглядеть в гипотетическом общественном идеале. А эти люди пишут то, что есть здесь и сейчас. И потом, я не думаю, что он писал это для иностранцев. Просто дома ему не дают выставляться. А живопись, как и литература, как любое искусство, требует зрителя…

Они прошли дальше, туда, где висела графика Ильи Кабакова. На белых листах были изображены дурацкие бытовые предметы — чайники, терки, сломанные стулья, — снабженные странными, абсурдными текстами-комментариями на русском языке, воспроизводящими коммунальные склоки: «Чья это терка?», «Николай Петрович, вы не брали мой таз?». Французы стояли перед этими работами с каталогами в руках, пытаясь постичь сложную метафизику советского коммунального быта. Впрочем, для выросшей в номенклатурной семье Альбины эти фразы были не меньшей экзотикой.

Внезапно из-за спины послышался мягкий, бархатный женский голос с характерным раскатистым «р»:

— Я слышала, вы говорите по-русски? Из посольских?

Стрелец обернулся. Перед ними стояла Дина Вьерни собственной персоной. Она держала в руке бокал с шампанским и смотрела на них, тепло улыбаясь.

— Добрый день, мадам Вьерни. Да, мы действительно москвичи, сейчас работаем в Бонне. Приехали в Париж на пару дней. Я — Константин, а это моя супруга Альбина. Выставка… потрясающая. Она, несомненно, войдет в историю, — сказав это, Стрелец ни на йоту не покривил душой.

— Значит, из Бонна… — задумчиво произнесла она и протянула советнику визитку. — В следующий раз, когда будете в Париже, непременно позвоните. Эти картины — они ведь как вирус. Если один раз впустил в голову, прежним уже не станешь. Буду рада стать вашим гидом в мире искусства.

Стрелец не на шутку задумался над тем, что же могло означать подобное приглашение, но свою визитку протянул в ответ. «Придется упомянуть об этом эпизоде в отчете Кузнецову», —