Шестимерный - Артём Полевой

Отец молчал.

Он перечислял их одного за другим, с подробностями и с дурацкими историями, и по этим подробностям было ясно, что он их помнит и что за десять лет не забыл ничего.

Мать в какой-то момент отвернулась к печи, потому что ей стало не по себе. Да и мне, честно говоря, тоже. Так бывает, когда покойников вспоминают будто живых людей.

— Ты чего от меня хочешь, Кайден? — спросил наконец отец.

— Я хочу сказать тебе спасибо.

Отец поставил кружку так резко, что расплескал.

— Спасибо?

— Спасибо, — повторил Кайден совершенно спокойно. — Девять лет хотел тебе это сказать, да только дела не отпускали. Только сейчас вырвал себе свободное время, чтобы до Брода дойти и разыскать, где ты живёшь.

Отец нахмурился.

— Я выбрал не тебя. Как ты выжил?

Он помолчал и наклонился вперёд.

— Не могу рассказать, Дарен. Зато могу поведать что там, за камнями, я наконец понял, как эта жизнь устроена.

Вот тут он и заговорил всерьёз, и говорил минут двадцать, ни разу не повысив голоса.

— Есть те, кто выбирает, это сильные, и есть те, кто может только надеяться, что выберут их — это слабые, — сказал Кайден. — И между ними никакой середины нет. Я до той шахты тридцать лет прожил слабым — делал, что скажут, шёл, куда позовут, и был всем доволен. А в шахте я узнал, каково это, когда твоя жизнь целиком лежит в чужих руках и ты на неё повлиять не можешь вообще ничем, хоть ты обкричись.

Он отхлебнул из кружки.

— Ты тогда Драна вытащил, верно?

— Ты и сам знаешь.

— Знаю. Я был с ним в последние его дни. Жалко его, чахотка никого не щадит, но он был слабым. Но знаешь, я за это благодарен, Дарен. За то, что ты не выбрал меня тогда. В той шахте я родился второй раз. Я оттуда вышел другим человеком и с тех пор ни одного дня не был слабым, по крайней мере духом.

Вот на этом отец замолчал и больше в тот вечер не сказал почти ничего.

Уходил Кайден ближе к полуночи, спокойный и совершенно довольный.

— Ты подумай, — сказал он в дверях. — У меня тут дела недели на три. Потом заеду.

— Не надо заезжать.

— Надо, Дарен. — Он натянул перчатки. — Только в тот раз я приеду уже не разговаривать.

Он вышел на крыльцо, обернулся, нашёл меня глазами и сказал совершенно нормальным, добрым голосом:

— Нож не потеряй, малец. Хороший нож.

Ночевать он остановился у старосты, а это три двора от нас, шагов полтораста по прямой.

И я его чуял всю ночь.

Как холод в затылке, как сквозняк из открытого погреба, который тянет по полу и не даёт согреться. Он там спал, а от него всё равно тянуло так, что у меня к утру заныли зубы. Какая это стихия, я разобрать не мог: тянуло всем сразу и ничем в отдельности, будто рядом с деревней поставили что-то гигантское и оно просто там угрожающе стояло.

Под утро пришли строчки.

Продолжительное присутствие превосходящего источника.

Чутьё стихий I → II.

Радиус — 20 шагов. Различается относительная мощность истечения.

Опустошение.

Очки Пути: +9

Путь магии — Ученик Серебра: 9 800 / 32 000

Девять тысяч восемьсот.

* * *

А отец в эти три недели переменился, и переменился так, что заметила даже мать.

Он перестал ходить в лес. Он вычистил и наточил не только меч, но и оба топора, перебрал крышу на сарае, поправил плетень с восточной стороны и два дня возился с дверью, которая скрипела с самой зимы.

А по вечерам он выходил на выгон один и стоял там в темноте, и я, подглядывая из-за плетня, видел, что он не тренируется и вообще ничего не делает, а просто стоит.

На четвёртый вечер я не выдержал и пошёл за ним.

— Пап.

— Иди домой.

— Ты его боишься?

Отец обернулся, и я в темноте не разглядел его лица.

— Нет, — сказал он. — Я боюсь только, что он прав.

Больше я не спрашивал.

Зато на следующий день я спросил у матери, потому что она к тому времени тоже ходила сама не своя.

Разговор вышел короткий, и начала его она сама, когда я помогал ей перебирать травы.

— Он девять лет назад пришёл из Брода в чём был, — сказала она. — Меч под доску, жетон туда же, и всё. Ни разу с тех пор не достал, ни разу вслух не помянул. Я его первые года три спрашивала, а он либо молчал, либо в лес уходил, и я перестала.

— А ты знала, кто он?

— Я, Тиш, за него замуж выходила, когда он ещё серебро носил, — сказала мать. — Так что знала лучше всех.

Она снова взялась за траву.

— Только ты вот чего пойми. Он не от меча прячется. Он прячется от того, что тогда ему пришлось решать, кто выживет, а кто нет. Ему бы легче было, если бы он там сам остался, а вышли те четверо. Он мне это один раз сказал, спьяну, ещё до рождения Веси, и больше никогда не повторял.

Я стоял и не знал, что на это ответить.

— А этот приезжий, — добавила она уже совсем тихо, — он тоже это понял. Он его насквозь видит, оттого и страшно.

Через две недели пришёл Вал.

Пришёл он на два месяца раньше срока, в конце августа вместо конца октября, и этим сломал всю уездную роспись, потому что подкрепление ждали к середине октября, обоз с припасом к двадцатому, а вольных по контрактам с первого ноября.

Гонца в Лозу прислали двадцать девятого августа, к вечеру.

Гарнизон уходил держать Стылый Брод. Их было двести человек вместе с казённым магом, а в Броде две тысячи душ, склады, мост через Мору и вся уездная казна, так что растянуть двести человек на весь уезд не вышло бы при всём желании.

Лоза с её шестьюдесятью дворами стояла в этом списке последней.

Я, когда услышал, даже не разозлился — на месте уездного главы поступил бы точно так же.

Деревня взялась за дело в тот же вечер: телеги свезли к околицам и поставили в два ряда, колёсами внутрь, а промежутки забили жердями и всем, что нашлось. На восточной стороне, откуда должны были идти звери, докопали последние ямы и переставили колья, а вдоль всего плетня навозили дров под костры.

Бочки с филоном выкатили к ямам и вскрыли только в