Шестимерный - Артём Полевой

— Кабан! — заорал Сивак. — Кабан справа!

Стень к тому времени уже слез на землю. В единственной руке у него был меч, длинный, из тех, какими вообще-то работают двумя руками.

Стоял он твёрдо, спокойно ожидая пока зверь приблизится.

Кабан пёр прямо на него, набирая ход, и я уже открыл рот, чтобы заорать от ужаса.

И тут, Стень взмахнул мечом.

До кабана он не достал шагов пять. Он вообще рубанул по пустому воздуху, и я успел решить, что он промазал.

А потом кабана развалило на две части.

Я не знаю, как это правильно описать. Воздух перед клинком дёрнулся, будто по нему провели ножом, и это дёрганье пошло вперёд узкой полосой шагов на десять. Кабану оно попало в основание шеи, шея просто разошлась, а вместе с ней разошёлся куст позади и молодая осинка ещё шагах в восьми дальше.

Кабан по своей же инерции проехал ещё пару шагов и рухнул.

— Второй! — крикнула Ржа. — Слева от тебя!

— Вижу.

Второго кабана Стень снял точно так же, одним движением, даже не сходя с места.

Дальше подошли ещё волки, штук восемь, и они с Ржой заработали слаженно, будто ходили в паре не первый год. Она держала левую сторону дороги и телеги, он стоял на правой, и всё, что выходило из подлеска с его стороны, разваливалось шагов за пять до него.

А я сидел на второй телеге и совершенно точно понимал, что вижу вещь, которую в нашем Порубежье увидеть почти невозможно.

Эта полоса, идущая впереди клинка, как я позже узнал, называется Рассечение. Приём Мастеров, который приобретается не раньше чем через десять лет практики.

Но тогда я был просто удивлён, и ещё не знал, что однорукий учётчик, у которого я мыл полы — как минимум Мастер, и никакой он не уставший от жизни инвалид, и вопросительные знаки, которые выдавало мне Око, стояли там вовсе не потому, что он чуть-чуть выше меня.

Медведи пришли уже в темноте, на первой ночёвке.

— Костры! — командовал Стень. — Костры выше! Возчики в круг, лошадей держите, сейчас начнётся!

Приказчик стоял белый как мел и, я думаю, впервые за весь день пожалел, что взял всего двух авантюристов.

— Их двое, — сказала Ржа, выходя из круга. — Мой левый.

— Забирай.

С первым она разобралась довольно деловито — пропустила мимо себя, ушла с линии, подрезала заднюю лапу, а когда он сел на зад, добила в шею. Второго опять развалил Стень, и вот тут я заметил, что после рассечения он больно тяжело опускает плечо. Значит, даётся оно ему всё-таки не так уж и легко…

К полуночи вокруг обоза лежало голов пятнадцать зверей.

А перед самым рассветом налетели птицы.

Сначала я их услышал — сверху пошёл такой свист и шум, какой бывает, когда над головой пролетает гусиная стая, только тут выходило и злее, и куда ближе. Потом первая пернатая тварь ударила в парусину на третьей телеге, вцепилась когтями и принялась рвать.

Это были, конечно, не гуси, а что-то вроде здоровенных соколов, и я потом узнал, что зовут их сумежскими стрижами и что вообще-то они рыбу едят, а не мясо. Но факт был фактом — они сильно угрожали сохранности обоза.

И вот тут выяснилась главная беда, потому что Стень и Ржа в тот момент оба стояли внизу и оба были заняты по горло: с юга опять подходили волки, а с севера пёр третий медведь, и оторваться было нельзя ни на секунду.

— ПАРУСИНУ ДЕРЖИТЕ! — заорал Стень, не оборачиваясь. — РУКАМИ ИХ ОТГОНЯЙТЕ, КОМУ ГОВОРЮ!

— Да они рвут и мечут! — заорал в ответ приказчик, у которого по руке уже текла кровь.

— ДЕРЖИТЕ!

Обозчики полезли на телеги и начали хватать верёвки, а птицы били их сверху, и я своими глазами видел, как Сиваку раскроило когтями плечо.

— А-А-А, ЗАРАЗА!

— Сивак!

— Держу я, держу!

Вот тут я и полез в карман.

Камней у меня всегда с собой было штук десять, отобранных на речке, гладких и с ноготь величиной. К тому времени я уже год как поднимал в воздух топор и мог удерживать камень секунд сорок.

Первого стрижа я снял со второго броска.

— Есть! — заорал я как ненормальный. — Есть один!

— ЧЕГО ТАМ У ТЕБЯ? — крикнул снизу Стень.

— Птицу сбил!

— Сбивай ещё, мать твою! Давай, малец!

Дальше пошло получше, потому что я довольно быстро додумался до одной простой вещи. Раньше я камни просто швырял, а тут швыряться было слишком расточительно — снарядов у меня десять, а птиц двадцать, и каждый промах означал камень, улетевший в темноту навсегда.

Так что я начал их возвращать.

Толкаешь камень, он попадает в птицу или проходит мимо, и вот в этот самый момент, пока он ещё не упал и пока я его чувствую, цепляешься за него и тянешь обратно. Лёгким это дело назвать было нельзя. На десяти шагах я камень чувствовал хорошо, на двадцати уже с трудом, а дальше терял совсем.

Но в конце концов, у меня здорово получалось.

Кинул, попал, вернул, кинул снова.

Провозился я с этим примерно минут сорок, до самого рассвета.

К концу работал уже вообще не думая — находил в темноте птицу по силуэту, толкал, ловил камень обратно, толкал следующий. Голова у меня к тому времени звенела, как пустой холодильник, а маны не оставалось ни капли, потому что часа за четыре я выжался досуха и держался уже на тех крохах, которые едва успевали натечь.

— Тишан! — крикнула снизу Ржа. — Ты живой?

— Живой!

— Сколько снял?

— Не считал я!

— А ты считай, — рявкнула она, — я тебе за них потом с приказчика вытрясу!

Летающие противники порвали парусину на трёх телегах, только до груза так и не добрались.

Строчки пришли, едва всё стихло, и читал я их сидя, потому что стоять уже не мог.

Кромка.

Усилие на пределе возможностей. Продолжительность: 3 часа 40 минут.

Очки Пути: +900 (×5)

Путь магии — Ученик Серебра: 11 260 / 32 000

Девятьсот за одну ночь, при том что обычной работой я такое набираю месяца за три…

* * *

В Лозу мы вошли около полудня, и вошли весьма живописно: четыре телеги в рванье — восемь мужиков, из которых четверо перевязаны, и я, белый и качающийся, сидящий на второй телеге и держащийся за борт обеими руками.

Гужа выкатился навстречу и первым делом полез даже не к приказчику, а под парусину, будто сам не верил, что довезли.

— Целое? Целое, спрашиваю?

— Целое,