Шестимерный - Артём Полевой

Когда Гнат ушёл, Стень посидел ещё немного, потом отложил перо и велел мне идти домой.

Приезжий заявился к нему через день, ближе к вечеру.

Я в это время сидел в своём углу с очередным списанным наставлением и догадался не отрываться от бумаги, потому что Стень заранее мне сказал — если кто-то придёт и начнёт спрашивать, я просто мальчишка на побегушках, говорить не умею, слушать не слушаю, глаза в пол.

Мужик был высокий, темноволосый, лет сорока, и одет он был так, как у нас в Порубежье вообще не одеваются — дорожный костюм тёмного сукна, чистые сапоги, и на груди жетон, который я разглядел сразу, потому что золото ни с чем не спутаешь.

Разговаривал он весело.

Минут двадцать они со Стенем толковали о всякой ерунде — про Вал, про то, как в столице подняли пошлины, про какого-то Ласку, который в позапрошлом году брал косоногого медведя под Речниками и не взял. Стень поддакивал, вставлял свои шуточки и вообще был до того душевный, что я даже удивился.

А потом приезжий, между делом, вроде бы уже собираясь уходить, спросил про отряд.

— Мне тут рассказывали, у вас лет десять назад был хороший отряд. «Пятеро с Брода», кажется?

— Был такой, — сказал Стень. — Сгинули все.

— Все?

— А то ж. Все. Вроде бы один выжил, только он потом от горячки помер в Гнилицах, там его и закопали. Врать не буду, я тогда только начинал, у меня и записей толком нет.

— А посмотреть можно?

Стень полез в шкаф, вытащил журнал и без всякой заминки развернул на нужной странице.

Я потом эту запись видел своими глазами. Отряд не вернулся, состав считать погибшим, и подпись — его собственная, сделанная десять лет назад.

Приезжий читал долго, а потом улыбнулся так широко и так довольно, что у меня по спине пошли мурашки.

— Спасибо, — сказал он. — Вы мне очень помогли.

И ушёл.

Стень запер за ним дверь, постоял, а потом сделал вещь, которой я от него никогда не видел — подошёл к окну и задёрнул ставни.

— Он не поверил, — сказал я.

— Конечно, не поверил.

Стень уселся за стол и полез за пером.

— Он и пришёл не за тем, чтобы что-то узнать.

— А зачем же?

Стень нахмурился.

— Чтобы на меня посмотреть. Ладно, теперь ты идёшь домой. Прямо сейчас, пока светло.

Он быстро написал что-то на клочке бумаги, сложил вчетверо и сунул мне в руку.

— Отцу отдашь в руки, и никому больше. Сам не разворачивай, не надо оно тебе. Топай поскорее, малец!

Шесть вёрст я прошёл за пять часов, и всю дорогу боролся с желанием развернуть бумажку. Не развернул только потому, что очень доверял Стеню, и не хотел его ослушаться.

Отец сидел на крыльце и точил нож.

Он взял записку, развернул её, прочитал при свете очага, и я успел заметить, что там было всего несколько слов, а больше ничего разобрать не сумел.

Потом он сложил бумажку, встал и сунул её в очаг.

— Хорошо, — сказал отец. — Тиш, иди спать.

— Пап…

— Иди спать, я сказал. Мать в Гжелицах, роды принимает, только через пару дней вернётся.

Спать я, конечно, не пошёл, а залез на печь и просидел там до полуночи, слушая, как он ходит по избе. Часа через полтора он отодвинул половицу в углу, и я услышал, как шуршит промасленная тряпка.

Меч он в ту ночь вынимал два раза. Первый раз почистил и убрал обратно, а через час достал снова и оставил лежать на лавке, накрыв рогожей. Я заметил, что он даже как-то боялся к нему прикасаться — брал с опаской, будто он может в любую секунду взорваться.

Кайден приехал через одиннадцать дней, к обеду, средь бела дня и по главной улице.

Стояло тёплое июльское воскресенье, бабы полоскали бельё на реке, у колодца галдела ребятня, и по этой мирной картине ехал всадник в дорожном плаще, ведя на поводу вторую лошадь, гружёную мешками.

Он остановился у нашего двора, спешился и постучал по калитке костяшками, хотя мог просто войти, потому что калитка у нас отродясь не запиралась.

— Хозяева дома?

Мать вышла первой, вытирая руки о передник. Я стоял у неё за спиной, а отец в это время был в сарае.

— Ясна, значит, — сказал гость.

И улыбнулся ей так, будто они лет двадцать знакомы.

— А я Кайден. Мы с вашим мужем когда-то вместе работали.

Он снял с седла мешок и поставил его у крыльца.

— Мука. Столичная, крупчатка. Я знаю, у вас тут такой не купишь.

Отец вышел из сарая через минуту, и я всё ждал, что сейчас начнётся хоть что-нибудь — крик, драка, ну хоть одно резкое слово.

Он просто вытер руки, посмотрел на гостя и сказал:

— Здравствуй, Кайден.

— Здравствуй, Дарен.

На этом всё и кончилось. Они сели за стол, мать поставила еду, и дальше пошёл вечер, который со стороны выглядел как встреча двух старых товарищей.

Оком я на него посмотрел в первую же минуту.

Наблюдаемый: неизвестен

Путь магии — ???

Путь меча — ???

То же самое, что с отцом и Стенем…

Первые часа два он говорил о чём угодно, только не о деле.

Похвалил избу, причём, похвалил со знанием дела — отметил, как выведен дымоход, спросил, сам ли отец клал печь, сказал, что сени пристроены с умом и что зимой в такие ветер не задувает. Мать от этого настолько оттаяла, что достала из подпола солёные грузди, которые вообще-то берегла к празднику.

Дорку он взял на колено и катал ему по столу привезённую деревянную лошадку, а Дорка хохотал на всю избу и хватал его за бороду.

Мне достался нож — маленький, с костяной ручкой, в чехольчике. Когда я его брал, Кайден посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Держи, мужчине такая вещь пригодится.

Я стоял в углу, смотрел и понимал, что мне надо максимально морально отдалиться от всего этого, иначе я и сам начну к нему хорошо относиться.

А потом он стал вспоминать мёртвых, и вот тут начался настоящий разговор, хотя внешне ничего не изменилось.

— А Мирко пел, — сказал он, откинувшись на лавке. — Ты помнишь, как он пел? Ужасно голосил, отвратительно, но всегда и всю дорогу, и заткнуть его не мог никто. Помнишь песню про мельникову дочку? У него