Погоня за судьбой - Ди

ничего не останется, кроме божественного мужчины или божественной женщины или божественного дитя… День и ночь молитва будет на устах ваших, будет литься песнь Юбилея в ожидании вашего Короля, и более ничего вы не станете искать в этом мире. Кроме вашего Бога. Ибо всё это сон. Сон в смерти…

Чудовищных усилий мне стоило щёлкнуть тумблером, разрывая паутину этих слов. Голос буравил виски, навязчивый и сладкий, как запах гниющего мёда. Он напоминал не проповедь, а эхо того давления, что я чувствовала снизу, из толщи подсознания, населённого демонами. Эта молитва была… прививкой безумия.

— И это приносит кому-то облегчение? — выдохнула я.

— Похоже на гипноз, — подала голос Алиса впервые за полчаса. — Он тоже когда-то задумывался, как лекарство. Только не для тела, а для души…

Я покосилась на неё. Она произнесла это так буднично, словно речь шла об аспирине.

— Откуда ты знаешь про гипноз?

— Папа рассказывал. — Алиса всё ещё смотрела в окно, но голос её стал чуть живее. — Что давным-давно один врач придумал гипноз, чтобы лечить страхи. Воспоминания, которые мешают жить. А потом другие люди поняли, что гипнозом можно не только лечить, но и… управлять. — Она сделала паузу. — Как думаешь, она управляет или лечит?

В голове всё ещё оседали слова, сказанные с вязкой, обволакивающей нежностью: «Когда вы увидите лицо Бога, вы умрёте. И от вас ничего не останется…»

— Не знаю, — честно сказала я. — Может быть, она и сама не знает. Может, она слышит что-то, чего мы не слышим, и пытается это передать. Или… просто хочет, чтобы кто-то ещё оказался там, где она сама уже находится.

— А где она находится?

Я попыталась представить это место — эти «коридоры», о которых она говорила, — и не смогла. А потом перед глазами встала картина: Созерцающий, его свет, проходящий сквозь меня, и чувство… Не страх, но такое одиночество, которое не может вместить ни одно человеческое сердце. И другая картина: лицо без глаз, холод в голове и… наблюдение за собственным телом, что больше уже не моё.

Два разных прикосновения к тому, что лежит за гранью.

— Там, — сказала я наконец, — где смыслы перестают работать. Где привычное «хорошо» и «плохо» уже не действуют, и где видишь то, что не предназначено для человеческих глаз. Пытаешься рассказать об этом другим, но… слова для этого не годятся. Но она пытается.

Алиса отвернулась от окна и посмотрела на меня.

— Ты говоришь так, будто сама там была.

Наврать? Сказать «нет, что ты»? Она не поверит. Слишком много она уже поняла.

— Была, — сказала я. — И я не хочу, чтобы ты когда-нибудь там оказалась.

В наступившей тишине был слышен только гул двигателя. Машина несла нас вперёд, не зная ни страха, ни сомнений.

Встрепенувшись, Алиса принялась копаться в рюкзаке под ногами. Через мгновение на коленях у неё уже лежала карта, в подстаканнике устроился компас, а в тонких пальцах замерли линейка с карандашом. Сжав его покрепче, она старательно выводила на карте наш путь. Потом долго шептала что-то, считая.

— Четыреста девяносто. — С сосредоточенным лицом она повернулась ко мне, блеснули синие глаза, озарённые косыми лучами Мю Льва. — Здесь очень много мест, где можно проехать через поля.

— В стороне от дороги?

— И мимо городов и деревень. Только один раз придётся выехать на дорогу, чтобы пересечь реку.

— Таракоа? — уточнила я, и Алиса кивнула.

Таракоа — самая полноводная река Пироса, которая брала своё начало на юго-западных холмах, извилистой змеёй пересекала почти всю Сонору и уходила в разлом, где исчезала в сети каньонов и котловин, наполняя их мутной грязной водицей по пояс. Река жизни, которая питала добрую половину сельхозугодий региона.

— Лучше проехать через дамбу Эль Ремансо, — заметила девочка. — Есть ещё мост, но это далёкий объезд.

— Ну что ж, на этой машине мы можем ехать и вовсе без дороги. — Я опустила взгляд на панель за «баранкой» массивного джипа, на индикатор топлива. — Но сейчас лучше поискать какую-нибудь отдалённую заправку. Судя по расходомеру, ехать нам осталось впятеро меньше, чем до твоего дедушки…

Пересечённая местность и узкие разбитые дороги сменяли друг друга, пока мы двигались на юго-восток, постоянно сверяясь с картой. Мотор мерно гудел, машина катилась сквозь поля по жухлому степному разнотравью, то сходя с сетки просёлочных дорог, то ненадолго возвращаясь на колею. Редкие акации размечали огромные пространства, поросшие сорняком. Местами, среди хрустящей степной травы попадалась символическая деревянная изгородь или покосившаяся бытовка, но за всю дорогу мы так и не встретили ни единой живой души.

По пути иногда встречались брошенные легковушки, но все они были выжаты досуха, а из открытых горловин топливных баков уже давно выветрились последние пары бензина. Покрытые слоем песочной пыли, машины на сдутых шинах распластали свои раскрытые двери, будто обнажённые рёбра павших степных зверей.

Иногда в самых неожиданных местах лежали пыльные тела. Вдали, за канавами, проплывали тёмные силуэты. Скособоченные, с безвольно опущенными руками, они шатались по степи, словно марионетки с перерезанными нитями, но стоило им завидеть машину, как они устремлялись в самоотверженную погоню — яростно, неистово, пока не скрывались за горизонтом…

— Лиза, а какие правила у тебя? — вдруг спросила девочка.

— Правила? — Я на секунду задумалась, глядя на бесконечную степь впереди. — Самое главное… Если упала — вставай. Всегда. Даже если кажется, что все кости сломаны, даже если нет сил дышать. Вставай и иди. Не можешь встать — значит ползи. Только не останавливайся.

— Никогда? — Её взгляд стал пристальным, изучающим.

Похоже, это был экзамен. Вот только на что? На честность? Или проверка, не ошиблась ли она, записав меня в «сильные»?

— Пока можешь и даже если совсем не хочешь, не останавливайся. Ведь остановиться — это согласиться на смерть… А вот другое правило. Если драка неизбежна, бей первой. Не жди, пока тебя прижмут к стене. Бей на опережение.

— Папа говорил, что от этого одни проблемы, — с сомнением в голосе протянула Алиса.

— Наверное, твоего папу окружали хорошие люди — такие же, как и он сам. Вот только теперь нас окружают либо плохие, либо не люди вовсе… Мир стал другим, и в нём выживают не хорошие, а быстрые. Все остальные правила… — я махнула рукой, — их можно гнуть и ломать. Жизнь всё равно заставит. А эти два — нет.

— Взрослые всегда так? — Она не отрывала от меня взгляда, и в её синих глазах не было упрёка — только усталое, давнишнее понимание. — Говорят одно, а делают другое? Нарушают свои же правила?

Сердце ёкнуло. Она не спрашивала — она констатировала.