Гордость. Вера. Верность - Кирилл Малышев

от прокажённого, продолжая хранить угрюмое молчание. Остап, собрав последние силы, сделал несколько нетвёрдых, но стремительных шагов и вцепился в одежду ближайшего зеваки. Тот, объятый ужасом при виде искажённого лица, окаменел.

Над сборищем пронеслось: «С ума сошёл от горя».

– Говори! – закричал боярин, брызжа слюной. – Отвечай, кто это сделал!

– Я… – испуганно залепетал тот. – Я не знаю!

Взревев, Остап с силой оттолкнул его и схватил за грудки стоявшую рядом женщину.

– Говори, иначе убью! Горло перегрызу…

– Я… – заикаясь, ответила она. – Не видела… Говорили, муж ночью сек…

– Муж? – глаза Туманского, казалось, вот-вот выпадут из глазниц. – Муж?!

Он отпустил женщину и, шумно дыша и покачиваясь, направился к терему посадника, оглашая Храмовую площадь истошными криками:

– Тимофей! Тимооофей!

Толпа, переговариваясь, осторожно, на некотором расстоянии, последовала за ним. Когда мужчина приблизился к жилищу столичного главы, он попытался войти внутрь, но стража бесцеремонно оттолкнула его.

– А ну пропустить, я княжий наместник! Член Думы!

– Не велено, – отрезал охранник.

– Да я вас задушу! – снова попытался прорваться к двери Туманский. – А ну дайте пройти!

– Не велено пущать! – с лёгкостью отбросив его, повторил вооружённый молодец.

Видя, что в здание не прорваться, Остап принялся кружить около входа и пронзительно орать треснувшим голосом:

– Тимофей! Выходи, тварь!

В морозном утреннем воздухе его крики превращались в облачка пара. Не переставая звать, Туманский плакал. Иногда он, забывшись, начинал просто выть, как пёс, выгибая спину, но затем, очнувшись, снова принимался выкрикивать имя зятя.

– Тимофей! Тимофей!

Внезапно дверь отворилась, и на крыльцо, потягиваясь после пробуждения от крепкого сна, вышел улыбающийся посадник. Окинув взором собравшихся у его дома людей, он удивлённо произнёс:

– Что за шум ни свет ни заря? Остапка, ты зачем людей баламутишь? Опять пьяный, что ли? – Тимофей картинно покачал головой, всплеснув руками. – Ай-ай-ай… Не гоже в твоём возрасте так позориться! Ты это, ступай-ка лучше домой да проспись!

– Ты, сучье отродье! – вскричал Туманский, ринувшись на него.

Стража перехватила раздавленного горем отца на полпути. Пытаясь вырваться, он пыхтел и скрёб босыми ногами мерзлую землю, раздирая стопы до крови.

– Вот те на! – удивлённо произнёс посадник, подойдя к нему и заглянув в лицо. – Да ты, видать, белую горячку поймал? Остап Михайлович, так ведь и до беды недалеко! – и, обратившись к стражникам, весело добавил: – А ну, ребята, наваляйте-ка ему! Авось образумится.

Молодцы повалили боярина на землю и принялись безжалостно избивать ногами. Тяжёлые удары градом сыпались на мужчину, который, свернувшись в клубок, рыдал от боли и бессилия. Тимофей, стоя поодаль, с лёгкой улыбкой на пухлых губах наблюдал за происходящим, наслаждаясь зрелищем.

– Ну хватит, полно! – взмахнув рукой, он, наконец, остановил подручных.

Натянув на лицо сочувственную маску, посадник вальяжно подошёл к лежащему на земле, хнычущему Остапу и, сев рядом на корточки, вкрадчиво спросил, заглянув ему в глаза:

– Ну как, мил друг, образумился? Аль ещё лекарства отсыпать?

– Ты, нелюдь… – глотая слёзы, ответил ему боярин. – Ты убил мою дочь!

– Кто? Я? – удивился Тимофей, подняв кустистые брови.

– Ты! Ты искалечил её! Раздел и бросил голой в грязь! Ты сек её, ты разорвал её лицо!

– Сон тебе, что ли, дурной приснился, не пойму… – пожал плечами посадник. – Ты вот что, мил друг, больше то вино, что пил – не пей. Плохое оно! Лучше я тебе своего пришлю. Хочешь?

Туманский поднял вверх дрожащую руку, испачканную кровью Ирины.

– Ты не человек. Ты зверь! Что она могла сделать такого, чтобы ты так жестоко убил её? Я растил её, я был с ней с первого её дня, с первого крика! Она была красивой, доброй девушкой! – подвывая, выкрикивал он. – Она могла жить! Могла родить детей! Но ты убил её, тварь! Ну сказала она тебе что-то… Ну поругай её. Ну ударь разок. Ну если не любишь – верни её мне, назад, в мой дом! Но зачем убивать? Калечить зачем? Тело рвать зачем? Обидела? Неужели нельзя стерпеть? Неужели ты никогда никого не любил?

Закончив, Туманский разрыдался. Толпа зевак, поражённая его словами, застыла в оцепенении.

– В тот день ты обещал… Уверял, что будешь добр к ней… А теперь она мертва!

С минуту Тимофей продолжал сидеть на корточках, погружённый в молчание. Затем, с презрением поглядев на лежащего у его ног тестя, медленно поднялся. Расставив руки в стороны, он обратился к толпе:

– Где моя жена – я не знаю. Она никогда не чтила меня, своего мужа! Более того, девица была нечиста когда я взял её. Отец не доглядел за ней! Я, по присущей мне доброте, надеялся, что Иринка изменится, но, видит Зарог, я жестоко ошибся!

Люди встретили его слова молчанием.

– Из-за присущей мне доброты, не хочу даже думать, что с ней действительно что-то случилось, – продолжил он, расхаживая взад и вперёд. – Но, если и так – я не имею к этому отношения! Этот человек, – Тимофей, не глядя, пальцем указал на лежащего в грязи Остапа, – выдвинул мне тяжкое обвинение. Но правдивы ли его слова? Видел ли кто-то, как я убивал супругу? Если такой человек найдётся, он, без сомнения, – лжесвидетель, которого следует казнить за клевету!

Сдвинув брови, он оскалился, как волк.

– Среди вас есть такие?

Скрестив могучие руки на груди, посадник скользнул полным угрозы взглядом по лицам зевак. Как он и ожидал – сборище, скованное страхом перед могущественным Первым наместником, не издало ни единого звука. Горожане старательно отводили глаза в сторону.

Посадник удовлетворённо хмыкнул.

– То, что наплёл этот юродивый – конечно, враньё, – продолжил он. – Но даже если бы всё и было так, как он сказал – что с того? Разве я не вправе наказать жену за непослушание и оскорбительные речи? За своеволие и непочтительность? В семейных делах всякое бывает, и каждому мужику известно, как иногда сложно удержаться, когда баба лезет на рожон. Плох тот муж, кто иногда не поколачивает свою жену! Особенно такую порочную бабёнку, как Иринка.

– Ты врёшь, тварь! Она была чиста. Чиста и прекрасна, а ты разорвал её лицо! Её красивое лицо!

Закричав, Остап схватил Тимофея за ногу, пытаясь повалить его на землю, но силы были неравны. Посадник крепкой и толстой, похожей на бочонок ногой с размаху ударил его. Послышался хруст, и кровь брызнула из носа Туманского. Ослабев, он безвольно откинулся на спину.

– Расходитесь по добру, по здорову! – прорычал, обращаясь к толпе, Тимофей. – А не то каждому достанется так, что мало не покажется!

Развернувшись, он направился в терем. Люди, испуганно перешептываясь, начали медленно разбредаться в разные стороны.

Остап лежал на