Гордость. Вера. Верность - Кирилл Малышев

Устав хлестать жену, Тимофей распрямился, тяжело дыша. Вокруг его мощной шеи поднимался густой сизый пар. Поглядев на собравшихся прохожих, он гневно крикнул, потрясая кулаком.

– Чего уставились? Семейные дела! А ну прочь!

Люди, испугавшись, начали разбредаться.

Посадник с отвращением посмотрел на бесформенное месиво, которое еще недавно было его женой. С презрением сплюнув, он, тяжело дыша, направился обратно в терем.

Глава 9. Дела семейные

На рассвете, когда первые солнечные лучи только начали пробиваться сквозь плотную завесу тумана, в дверь приземистого каменного дома Туманских раздался громкий и требовательный стук.

Гость, молодой мужчина в тёмном, поношенном плаще, был нетерпелив. Снова и снова он колотил в дубовую створку, пока наконец, не услышал звук отпираемого замка.

В проёме показалось заспанное лицо Мартына, управляющего. Его серые, бесцветные глаза привыкшие к полумраку, с трудом различали очертания фигуры на пороге.

– Зарян? – скрипучим, как только что открытая им дверь, голосом спросил он, часто моргая. – Ты чего так рано? Что случилось?

– Веди к хозяину! – мрачно ответил тот. – Срочное дело!

Тиун неохотно подвинулся, уступая гостю дорогу.

Войдя, Зарян окинул взглядом комнату. Обстановка здесь была скромной. Воздух был затхлым, сквозь мутные окна внутрь пробивались слабые лучи света, в котором, словно танцуя, медленно плавали клубы пыли. На старом, поцарапанном столе тускло мерцала одинокая, почти догоревшая свеча в простой глиняной миске. Вытертые дощатые полы не были ничем покрыты. Гобелены с изображением трёх белых волн на чёрном фоне – насмешливое напоминание о былом величии рода Туманских, – покрывавшие каменные стены жилища, выцвели и больше походили на истлевшие тряпицы.

– Пойдём, – махнув рукой, тиун позвал за собой.

Оба они – старый, скрюченный Мартын и молодой гость – сквозь мрачный, никак не освещённый коридор направились вглубь дома. Через несколько минут они остановились у тёмной, будто закопчённой двери.

Управляющий громко постучал. Никто не ответил. Старик попробовал снова, затем ещё раз и ещё.

– Кто? – наконец донеслось из комнаты.

– Остап Михайлович, к тебе Зарян, сапожник.

Тиун уловил приглушённое, недовольное бормотание, доносящееся из покоев. Некоторое время ничего не происходило, но вскоре петли скрипнули, и перед гостями предстал хозяин дома – босой, в ночной рубашке до пят. Лицо Остапа было красным и помятым.

В ноздри Мартына ударил сильный запах вина.

– Чего сапожнику понадобилось от меня в такую рань? – недовольно пробормотал Туманский, протирая ладонями глаза.

– Остап Михайлович… – поклонившись, осторожно начал Зарян. – Сегодня утром я встал рано, собирался прийти в лавку затемно – дел много накопилось.

– И что? – раздражённо оборвал его боярин. – Хочешь, чтобы я тебе помог башмаки чинить?

– Нет-нет, что ты! – гость поднял ладони вверх. – Дело в том, что я… В общем, я шёл через Храмовую площадь…

– Ну!

– И увидел…

– Да говори ты уже!

– Твоя дочь, Ирина… – опустив глаза, продолжил он.

– Что с Ириной?

– Мёртвая Ирина! – собравшись с духом, выпалил Зарян. – Нагая, в грязи. Прямо посреди Храмовой площади.

Туманский застыл с открытым ртом. Его руки, поднятые к лицу, медленно опустились вниз.

– Что ты сказал? – тихо переспросил он, отказываясь верить услышанному.

– Дочь твою убили. Лежит раздетая прямо на площади, у храма. Своими глазами видел.

Мартын, охнув, прикрыл рот ладонью.

Остап издал странный звук – нечто среднее между воем и криком – и заметался по комнате. Кое-как найдя сапоги, он натянул их на босые ноги, набросил на плечи старую, испорченную молью шубу и выбежал из покоев, оттолкнув Заряна в сторону.

Тяжело дыша и испуская облака пара, он, спотыкаясь, нёсся по переулкам детинца к Храмовой площади. Вскоре он увидел толпу зевак, окруживших нечто, скрытое от его взгляда.

Добежав, он растолкал собравшихся и едва не лишился чувств от ужаса. На площади, покрытой ледяной коркой, лежала его дочь. Она была обнажена, избита и изуродована. В её широко распахнутых, лишённых жизни глазах отражались облака, медленно плывущие по хмурому небу.

Остап пошатнулся. Всё вокруг – лица прохожих и величественный Великий храм – закружилось перед ним, превратившись в одно сплошное месиво. Издав пронзительный вопль, похожий на крик раненого зверя, мужчина рухнул на колени и, как безумный, на четвереньках пополз к Ирине.

– Доченька… Доченька… – шептал он, приближаясь к её белому, окоченевшему телу.

Отец замер перед ней. Дрожащими пальцами осторожно убрал со лба Ирины слипшиеся от крови, спутанные пряди. Склонившись, он попытался уловить хоть слабый признак жизни, ещё теплящейся в дочери. Но всё было тщетно. Увидев рассечённое пополам лицо, Туманский застонал и, сотрясаясь всем телом, разрыдался.

Осторожно, будто боясь причинить несчастной боль, он кончиками пальцев коснулся её век и аккуратно опустил их.

– Девочка, моя… Дочень… ка… Моя… – захлёбываясь, шептал он, пытаясь оттереть бурые пятна с её замёрзшего лица.

Содрогаясь всем телом, словно в лихорадке, он сорвал с себя шубу и расстелил её на земле, оставшись в одной ночной рубашке. Затем попытался поднять Ирину, но её тело за ночь вмёрзло в грязь и стало твёрдым, как дерево. Захныкав от бессилия, отец схватил шубу и укрыл ею дочь сверху.

– Какая же ты холодная, родная моя!

Одна из ладоней Ирины была сжата в кулак. Заметив это, мужчина, воя и скуля, как побитый пёс, принялся, будто в бреду, растирать его, желая согреть мёртвую девушку.

– Пальчики мои, маленькие мои… – снова и снова шептал он.

Мужчина нежно гладил и целовал кулачок, стараясь разжать его. Наконец это удалось, и он увидел что-то в ладони. Дрожащими от волнения пальцами он поднял грязный, замёрзший комок и сквозь пелену слёз взглянул на него.

Это был некогда белоснежный платок с вышитыми на нём васильками. Теперь же он стал серо-коричневым, пропитавшись уличной грязью. Наверное, кто-то из бесчисленных прохожих обронил его здесь, на площади. И Ирина, судя по всему, загребла этот кусочек ткани рукой, метаясь под ударами.

– Моя красавица… Как же тебе было больно…

Внезапно, будто молния пронзила Остапа. Кровь прилила к его лицу. Он медленно поднялся, и его фигура, неестественная, будто её скрючил паралич, нависла над фигурой несчастной.

Боярин стоял, перепачканный кровью своего ребёнка, в одном башмаке – второй он потерял, пока бежал из дома.

В дрожащей руке мужчина сжимал найденный платок. Взъерошенные, вставшие дыбом седые волосы придавали Туманскому оюлик человека, совершенно лишившегося рассудка. Его лицо исказилось, будто оно было сделано из воска, который под лучами солнца потерял форму и потёк.

– Кто?! – возопил он так громко, что голос сорвался на хрип. – Кто это сделал?! Кто убил её?! Моё единственное дитя!

Толпа, испугавшись, отпрянула от него, как