Путешествие на Запад с автоматом - Андрей Олегович Белянин

Короче, если кто не понял, я снял с плеча автомат Калашникова, скинул свой монашеский халат, принял мотыгу и часа два корячился в саду, окучив, наверное, больше полусотни деревьев. В тот же белый халат мне насыпали с полтора десятка крупных яблок и гору спелых слив. Цветные пятна, конечно, будут, но отстирается же. В конце концов, можно припрячь к этому делу Ша Сэна, он справится.

— А чего вы сразу драться-то?

— Ты буддист, а я даосист, — захлопывая за собой хлипкую дверь, ответил дед.

— Люди отказываются от старой религии, бросают дома и родителей, оставляют землю, уходят в монастыри, разве это хорошо?

Если б на тот момент я знал хоть одно стихотворение на тему лечения астмы, я бы прочел. Но увы, ночь без сна, сплошные драки, три демона на моей шее — и ничего такого вспомнить не удалось. Тем более что приглушенный кашель из-за тонкой стены сбивал мысли. Разве что…

«Ветры, ветры, о снежные ветры,

Заметите мою прошлую жизнь.

Я хочу быть отроком светлым

Иль цветком с луговой межи…»

…Кашель прекратился. Старик вышел ко мне, посмотрел в глаза и неожиданно согнулся в поклоне. Не задумываясь, я так же поклонился ему.

— Твои слова дали мне покой. Иди с миром, странный монах, Будда ждет…

Я вскинул на плече узел с фруктами, подобрал бесполезное оружие и пошел своей дорогой. На перекрестке меня ждал раздосадованный Сунь Укун. Потный, запыленный, в волосах солома, и псиной от него несло, как от кинолога с сорокапятилетним стажем.

— Они спустили на меня собак, представляешь? На меня, прекрасного царя обезьян и Мудреца, равного Небу! Я даже поздороваться толком не успел, как они начали оскорблять меня непотребными словами…

— Никого не убил?

— Нет, что ты, Ли-сицинь! Закинул трех злобных псов на крышу, а когда хозяин дома с женой, сыновьями и слугами набросились на меня, махая палками, то преподал им хороший урок!

— То есть не убил, но покалечил? — уточнил я.

— Да нет же! Просто отобрал у них одежды и запер голыми в свином хлеву, а самих свиней запустил в дом! Будут знать, как обижать твоего самого любимого ученика, который к тому же вежливый и скромный!

— А это что?

— Где? — делая удивленное лицо, спросил он.

— Вот это. — Я указал пальцем на большую корзину, которую он безуспешно пытался прикрыть спиной.

— Моя честная компенсация за все унижения и труды. — Укун с вызовом посмотрел мне в глаза. — Прости, Учитель, но не можем же мы, демоны, питаться только рыбой, травой да кузнечиками! Здесь всего-то две копченые утки, тофу, редис, лук, кувшин вина, острый перец, мешочек с мукой и рисом! Не верну, даже не уговаривай…

— Богиня не одобрила бы.

— Ой, ты вон сам набрал яблок в чужом саду, и ничего!

— Ну, так-то я их заработал. — Мне пришлось сунуть этому китайскому революционеру под нос вспухшие от мозолей ладони. — И хозяин сам насыпал мне фрукты в награду. Кстати, нормальный дед оказался.

Сунь Укун очень пристально посмотрел на меня, на мои руки и как-то резко сбавил тон:

— Ли-сицинь, прости, но… Те люди, в богатом доме, кричали, что я нищий попрошайка и сдохну под забором, как их сосед в заброшенном саду.

— Нет, не…

— Ты видел духа. Там никто не живет.

Я взялся за свой узел, мой друг — за свою корзину. Сначала шли без разговоров. Каждому было о чем подумать. Потом он попросил, чтоб я рассказал, что и как там было. Понятное дело, меня не пришлось уговаривать.

В памяти так четко отпечатался образ старика с мотыгой в узловатых руках, задыхающегося от кашля, что, наверное, я мог бы даже его нарисовать. Если бы умел, а так — не стоит и браться. Ограничусь устным описанием.

Царь обезьян выслушал всю мою короткую повесть в абсолютном молчании, ни разу даже бровью не повел. Честно говоря, и мне сейчас мой же рассказ казался путаным и глупым. Сад был, он был реален, а о том, что я упахался на окучивании фруктовых деревьев, говорили пузыри на ладонях и ноющая спина. Литературные критики редко утруждают себя чисто физическим трудом, так вот вам результат…

— Ты читал ему свои молитвы?

— Стихи. И не свои. Хочешь послушать?

— Нет, упаси меня Гуаньинь, — поспешил откреститься Мудрец, равный Небу.

— Если уж ты способен дать покой забытому духу или отправить на небеса призрака, кто знает, что от этих строк случится со мной? А я бы очень-очень хотел вернуться к себе на гору Цветов и Плодов живым-здоровым…

Мы вернулись к честной компании, когда Ша Сэн уже потрошил рыбу, а Чжу Бацзе, забрав у нас все продукты, засучил рукава, потребовав дать ему всего полчаса для создания поистине императорского ужина! Укун опять упрыгал куда-то в опускающиеся сумерки — нарвать лесных орехов или древесных грибов.

Я задумчиво осмотрел белый халат, на котором по-прежнему не было ни пятнышка. Хорошая вещь, вот даже охотно бы забрал с собой в Москву. Но ведь вряд ли такое возможно.

— Трипитака всегда приказывал мне стирать его одежды, а брат-свинья готовил ему шесть раз в день.

— Да ладно?..

— Я не лгу, Учитель. — Синекожий демон присел рядом со мной на берегу, уставившись на почти неподвижную гладь реки. — Мы все были на перевоспитании, и святой монах, невзирая на кротость и добрый нрав, непременно наказывал нас за каждый проступок. Это очень важно.

— Расскажи, — попросил я.

— Чжу Бацзе не слишком умен, ты и сам это видишь. Но его главный грех — сластолюбие и обжорство. Поэтому Сюань-цзань требовал себе еды шесть раз в день, а его кормил один раз. Приготовление вкусных блюд для другого должно было научить свинью смирению, почтению и уважению к тем, кого боги поставили выше него.

— А ты?

— О, мне было легко, — печально хмыкнул он. — Как бывший военный, я понимаю дисциплину и умею не обсуждать приказы. Просто делаю, что велят, не задумываясь ни о чем. Вот нашему Сунь Укуну приходилось тяжелее всех…

— Из-за золотого обруча богини? — догадался я.

— Да. Трипитака добрый, толстый, улыбчивый, никогда даже муравья пальцем не тронет. Мочки ушей свисают аж до плеч, то есть очень мудрый, а потому принципиальный. Он мог простить один раз, но после второго всегда читал сутры. Даже если Укун не был ни в чем виноват. Просто в целях воспитания. Если сказал, что прочтет сутры ровно двадцать раз, то и будет двадцать, ни на одну меньше! Как