Справедливость для всех - Игорь Николаев

с белым кольцом на красном фоне и, по слухам, нынче правили две королевы. А вот когда стало ясно, что злодеи не вернутся, и барон покусал губами голую кость (или не кость…) в очередной раз… Тогда-то и началось.

Если поглядеть на ситуацию беспристрастно, повод имелся больше для печали. Дела в Свинограде обстояли куда лучше, чем в целом по округе, и все же были весьма далеки от блестящих. Свинопоток, за счет которого прежде существовал и богател город — оскудел, и дело шло к тому, что дальше все станет еще хуже. А новые промыслы, в том числе бумажная мануфактура, лишь разворачивались, и было неясно, получится ли в долгосрочном периоде из этого сколь-нибудь значимый профит. Сельскохозяйственная округа нищала, собственная продуктовая база выживание города никак не обеспечивала, даже при нормировании. В казне, благодаря строгой бюджетной дисциплине и рачительному использованию подотчетных денег, все еще звенело, но после выкупа — едва-едва. А к весне хлеб подорожает вновь, тут можно было даже не гадать. То есть будущее оставалось крайне туманным и повода к оптимизму не давало.

Но… это все было «потом», и к естественному человеческому «я подумаю об этом завтра» примешивался также сильный религиозный момент: Пантократор дал и даст еще, не напрасно же Единый уберег Фейхан от происков неправедных. Ну и, в конце концов, очевидно было, что при всей «беззубости» осады Фейхан счастливо проскочил под смертной косой очень больших неприятностей, потому что ворвись таки злодеи внутрь… тогда все развернулось бы совершенно иначе, куда менее доброжелательно и спокойно.

В общем, на исходе пятого дня от завершения осады и ухода вражеской армии, городской совет объявил, что испытание кончилось, и народное гуляние обрело настоящий размах.

Елене хотелось праздника, веселья и развлечений. Нельзя сказать, что женщина чрезмерно утомлялась в предыдущие дни/недели, однако повседневные заботы и в целом пресс ожиданий сказались на ее душевном состоянии тоже. Так что Елена отправилась с обходом всей Армии, дабы посмотреть на занятия и моральное положение коллег, имея конечной целью вечером напиться (разумно) и найти романтические приключения (если получится). Потому что душа жаждала чего-нибудь этакого.

Для начала она встретила как раз того, кто мог бы предоставить необходимую романтику, если бы не тупил и не страдал от комплексов. Разговор, прямо скажем, не задался. Раньян, как все последние недели, держался очень вежливо и доброжелательно, но с ощутимой отстраненностью, не желая поднимать холодное стекло, разделившее двух прежде симпатичных друг другу людей.

Елена предполагала… да что там, была уверена: здесь неудачно совместились две неприятности. Во-первых, обида на еленин перфоманс в Чернухе, когда женщина буквально выкрутила руки всей компании, вынудив сражаться за доброе дело. Во-вторых, самоощущение ненужности. То, что можно было бы назвать кризисом востребованности и осознания своего места в мире. Раньян отстранял рыжеволосую подругу как причину едва не случившейся гибели юного Готдуа и как напоминание о том, что теперь даже фемина с мечом сильнее «лучшего бретера в своем поколении». А затем недобрую лапу наложило беспощадное время. Чем дальше, тем сложнее становилось кому-нибудь сделать первый шаг и попробовать разбить крепнувшую преграду. И так, день за днем, по крайней мере у Елены крепла тихая, малозаметная, но все же ощутимая мысль, даже мыслишка — а оно ей надо по большому счету?

В конце концов, люди сходятся и расходятся. Иногда расходятся быстро. Их с бретером связало некое влечение, а также общая борьба за существование, однако — не вышло, не получилось. Что ж, бывает, не так ли? Больно, тоскливо… жизненно и обыденно, к сожалению.

Перекинувшись несколькими фразами, они вежливо попрощались и разошлись в противоположные стороны. Раньян отправился нести службу при Артиго, Елена затопала дальше. Она встретила Марьядека и порадовалась за него — горец энергично прожигал жизнь в компании некой дамы, судя по всему, вдовы, готовой к авантюрам. Надо сказать, во всей Армии браконьер-пикинер изначально демонстрировал наибольшую осторожность и адекватность в общении с противоположным полом. При том, что Марьядек менял подруг часто и разнообразно, его половые приключения еще ни разу не принесли каких-либо неприятностей, индивидуальных или коллективных.

Кадфаль молился в городской церкви. У искупителя была одна существенная проблема: когда он занимался всевозможным «экшеном», то грустил, что душой отдаляется от Бога. И наоборот, если выдавалась относительно долгая пора без кровопролитий, бывший крестьянин задумывался над тем, что в мире слишком уж много безнаказанного порока и греха. Раньше это слабо проявлялось, но двойная беда — потеря старого товарища Буазо и тяжкое увечье — обострили комплекс. Душа искупителя требовала новых подвигов, но выздоравливающее тело и обстоятельства в целом пока не располагали к убийствам во имя Его. Поэтому Кадфаль, если не сторожил на стенах, проводил день-деньской в церкви, общаясь с Пантократором напрямую.

От Гаваля лекарка ожидала как раз деятельного участия в городском веселье, но… Менестрель завис у мастера Чернхау. Собственно к фехтмейстеру более-менее регулярно захаживали почти все участники Армии, но Гаваль внезапно стал это делать ежедневно, как бы не чаще Елены. Что случилось в Чернухе, юноша никому не рассказывал, а лекарка не спрашивала, но те события мощно перевернули сознание парня. Нелепый и смешной трубадур довольно методично превращался в полезного сподвижника, готового послужить господину и пером, и клинком. По законам диалектики, после того, как юноша перестал соблазнять (неудачно) девиц и занялся саморазвитием, девицы сами начали живо интересоваться драматически-мрачным господином, который предпочитал девушкам упражнения с топориком. И к тому же носил притягательно-эстетскую повязку, за которой наверняка скрывалось не только увечье, но и какая-нибудь тайна.

Гамиллу Елена не встретила, но была спокойна: арбалетчица сама о себе могла позаботиться. Она взяла из городского арсенала более-менее пристойный самострел — пусть деревянный, но хитро сделанный, «композитный», из нескольких слоев дерева, с роговыми накладками, обмоткой из правильным образом высушенных жил. Оружие било не слишком далеко, зато очень мощно и точно. Городской «знаменосец» Метце попробовал шутить на тему того, что рыцаря из этакой… не убить. Гамилла ответила достойно и очень больно (для кавалера), сообщив, что рыцаря свалить из самострела, быть может, и не получится, а вот его коня — в самый раз. Кажется, именно после такой контршутки Больф окончательно возненавидел всю «свиту» Артиго скопом. Если у «госпожи стрел» и была какая-то личная жизнь в Свинограде, о том никто не знал.

Идя по улице, Елена вдруг подумала, что еще ни разу не видела Гамиллу, с кем-либо флиртующей или хотя бы просто беззаботно-веселой. Впрочем, нет, было, кажется, на приснопамятном балу в Пайте.