Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

Приказчик, видя, что я разбираюсь в инструментах, сменил покровительственный тон на деловой и стал помогать подбирать.

— Еще ланцет для вскрытия абсцессов не желаете? — предложил он. — Хороший, золингеновской стали.

— Давайте.

К инструментам я добавил резиновый жгут Эсмарха, резиновую грушу для промываний и набор кетгутовых нитей для швов. За все инструменты вышло одиннадцать рублей с копейками.

Из магазина Швабе я пошел в аптеку на Владимирском. Аптека Штоля, старая, с деревянными шкафами до потолка и запахом камфоры. Провизор, сухонький немец с аккуратными бакенбардами, обслужил меня быстро и без лишних вопросов.

Спирт винный. Настойка йода — для обработки краев ран. Раствор карболовой кислоты, двухпроцентный — для промывания ран. Перекись водорода. Борная кислота в порошке. Вазелин. Ланолин. Камфорное масло — для компрессов и растираний. Нашатырный спирт. Настойка валерианы. Хлороформ для наружного применения — в растираниях при невралгиях незаменим. Капли ландышево-валериановые. Раствор кокаина — для обезболивания (в те годы он считался скорее анестетиком, чем наркотиком). Порошки салицилового натра — жаропонижающее и противовоспалительное. Касторовое масло. Хинин в порошке — на случай лихорадки. Белладонна в каплях. Висмут — при желудочных расстройствах.

Извековского эликсира в аптеке не обнаружилось. Даже не знаю, почему.

К лекарствам полагается перевязочный материал: бинты марлевые, широкие и узкие. Вата гигроскопическая, полфунта. Марля. Лейкопластырь (он только появился, практически новейшее изобретение). Компрессная бумага. Английские булавки. Металлический портативный стерилизатор-кипятильник. Выбрал прямоугольный, никелированный, с вынимающейся решеткой внутри. К нему взял латунную спиртовку. В сложенном виде она удобно помещалась внутрь стерилизатора, не занимая лишнего места в саквояже.

Аптекарь аккуратно упаковал все в коричневую бумагу, перевязал бечевкой. За лекарства и перевязочный материал я заплатил шесть рублей сорок копеек.

Нагруженный свертками, я вернулся домой и поднялся к себе на четвертый этаж. Разложил покупки на столе, раскрыл саквояж и начал укладывать. Инструменты — в кармашки на крышке. Склянки с лекарствами — в отделения с перегородками, каждая обернута ватой, чтобы не билась. Перевязочный материал — на дно, завернутый в чистую бумагу. Шприц — отдельно, в жестяном пенале.

Получилось плотно, но все поместилось. Саквояж, набитый почти до отказа, приобрел солидный, профессиональный вид. Я поставил его на стол и посмотрел со стороны. Да, с таким саквояжем я выглядел бы как доктор. Потертый сюртук, правда, впечатление несколько портил, но тут уж ничего не поделаешь.

А когда надо, буду добавлять в саквояж еще одну вещь — баночку с пенициллиновой мазью.

Оставалось последнее — организовать прием вызовов. Идти самому к больным — не проблема, но как узнать, что кто-то меня ищет? Сидеть дома с утра до вечера и ждать — глупо. Нужна система.

Первым делом я спустился в лавку на углу и за двадцать копеек купил жестяной почтовый ящик — небольшой, выкрашенный в темно-синий цвет, с прорезью для писем и навесным замочком. Городская почта в Петербурге работала как часы: письма собирали и разносили до пяти-семи раз в день. Если пациент бросит письмо с вызовом в уличный почтовый ящик утром, в восемь-девять часов, к полудню оно уже будет у меня. Для несрочных случаев — осмотреть хронического больного, прийти на перевязку назавтра — этого более чем достаточно.

Я прибил ящик к двери своей квартиры и вывел на нем чернилами: «В. А. Дмитриев. Медицинская помощь». Получилось не очень красиво, но читаемо. Дверь конечно, «негламурная», но худо-бедно сойдет. Как перееду в соседнюю квартиру, так поставлю новую, посимпатичней. Если, конечно, деньги будут.

Теперь Графиня.

Я нашел ее внизу, на кухне. Она помешивала что-то в большом чугунном котле и покосилась на меня без всякого выражения.

— Аграфена Тихоновна, — начал я. — У меня к вам дело.

— Слушаю.

— Я дал объявления в газеты. Буду оказывать медицинскую помощь. Люди могут прийти сюда, спросить меня. Если не окажусь дома, я хотел бы попросить вас записывать — кто приходил, какой адрес, что просили. Или брать записку, если принесут.

Графиня перестала помешивать и посмотрела на меня прямо.

— Врачом, значит, решили окончательно заделаться?

— Не врачом. Помощь оказывать. Перевязки, лечение на дому. По мелочи.

— Хорошее дело… — одобрила она. — А сможете?

Я пожал плечами.

— Имею опыт. Купцу Тихонову плечо спас, вам руки вылечил. Этого мало?

Графиня кивнула. Руки у нее действительно были гораздо лучше — экзема почти прошла, трещины затянулись.

— Но вы знаете, для меня это такая тяжелая работа… Я хоть и грамоте обучена, но все равно — что-то записывать это так нелегко… Я женщина простая…

Хитрит, подумал я. Много раз видел, как она читала и писала. Быстро это у нее получается, хотя где училась — не знаю. Да и кто бы ее поставил смотреть за домом, если б она читала по складам! Денег хочет за это дело «простая женщина». Что ж, в принципе, это нормально.

— Вам пойдет десять копеек с каждого вызова, который вы запишете.

— Пятнадцать было бы справедливо, — подумав, произнесла она.

— Шутите? Видит к ремесленнику будет стоить копеек пятьдесят максимум! И еще неизвестно, как что пойдет. Тут не угадаешь.

— Ладно. Десять, потому что я к вам очень хорошо отношусь, и понимаю, как вам тяжело сейчас, без работы-то.

— Договорились.

Я поднялся обратно к себе. Начало темнеть, и я зажег газ. Саквояж стоял на столе, набитый, солидный. Почтовый ящик висел на двери. Объявления выйдут послезавтра.

Я открыл саквояж, пересчитал инструменты, проверил укладку склянок. Все было на месте. Закрыл замок, погладил кожу саквояжа ладонью.

Посмотрим, что получится.

Закончив дела, я лег на кровать передохнуть и подумать. Перед глазами появилось лицо Кудряша — такое, каким я запомнил его у извековского дома. Ни страха, ни растерянности. Только холодная и расчетливая злоба человека.

Извеков — тот другой. Извеков — трус. Большой, жирный трус, который прячется за чужими спинами и чужими кулаками. Его арестовали, у него неприятности, и я почти уверен, что прямо сейчас он думает не обо мне, а о себе. О своем кабинете, о своей практике, о дяде, который, может быть, уже не захочет его прикрывать. Извеков будет барахтаться в собственных проблемах, как жук на спине, и ему какое-то время будет не до меня.

Но Кудряш — это совсем другая история.

Кудряш не забудет. Он не из тех, кто забывает. Я видел таких людей. Тюремная порода. Для них месть