Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

через пару минут дверь распахнулась. Вместе с конюхом и мальчишкой, сгибающимся под тяжестью сбруи, на пороге вырос мой помощник. Звонко шлепнув на стол перед смотрителем дощечку с номером упряжи, Иван отступил к стене.

Начальник перевел взгляд с дощечки на конюха.

— Что ж ты, Федот, язык проглотил? — рявкнул он совершенно другим тоном. — Закладывай серых! Господа по казенной надобности.

Купец у окна приоткрыл один глаз, проводил Ивана взглядом и сипло выдал:

— Ваш-то, гляжу, хваткий. У такого и мышь в амбаре строем ходить будет.

Я усмехнулся. Ваня такой, да.

Спустя четверть часа карета уже тряслась по тракту. Первые версты позволили свериться с дорожной ведомостью.

Ямщик, безусый парень с хитрющими глазами, божился, что знает срезку. Дескать, барину экономия времени, лошадкам отдых для ног, а он перед Господом чист. Старый циник внутри меня почему-то дал слабину, поверив ему, хотя давно пора бы вылечиться от этой наивности.

Уже через полчаса экипаж застрял посреди жидкой грязи около какой-то мельницы.

— И это твоя прямая дорога? — я постучал саламандрой на трости по деревянной стенке кареты.

— Самая что ни на есть, ваше благородие! — радостно отозвался возница. — Тут только овса у кума перехватить. Лошадкам подмога, нам же ехать.

Из дверей мельницы как раз вывалился упомянутый кум, волоча на плече туго набитый мешок. Физиономии у обоих светились, впору было прослезиться от их заботы о государевой службе.

Иван тяжело спустился с подножки. Подойдя к мельнику, он молча ухватил мешок за горловину и аккуратно поставил его обратно за порог. Немая сцена заставила меня улыбнуться. Огромный богатырь Ваня и два низеньких родственника выглядели контрастно. Ни ямщик, ни кум возражать не рискнули.

— Видать, бес попутал, ошибся поворотом, ваше благородие, — тут же затараторил парень. — Дорога-то правее берет. Мигом выведу!

— Выводи. А кум пусть овес побережет.

Лишенный исконного права на левый заработок, парень горестно вздохнул. Тем не менее через час мы действительно выкатились на нормальный тракт. Иван меланхолично захрустел сухарем.

Дальше начался сущий ад. Один мост чинили третью неделю из-за обещанного «со дня на день» леса. В другой деревне староста божился об отсутствии лошадей во всей волости, при том что за овином сыто ржали три крепкие пары. Где-то смотритель вымогал еще одну подпись, где-то просил оставить бумагу 'для отчетности.

К вечеру зарядил нудный дождь. Кучер крыл непогоду матом, кутаясь в воротник, охрана мокла на козлах. Удерживая на коленях пухлую папку, я мысленно возвращался к баржам. Сейчас там матросы тянут канаты, лаются с перевозчиками и пересчитывают ящики по цветным меткам.

Двор следующей станции оказался забит под завязку. Под хлипкими навесами жались чужие кибитки. У колодца купеческие приказчики чуть не с кулаками делили ведро с каким-то солдатом. Возле сарая сушила портянки рекрутская партия. Кто-то гоготал, кто-то тупо пялился в лужу. Худощавый мальчишка лет семнадцати гладил станционную клячу по морде, нашептывая ей что-то ласковое. Для него война уже шла полным ходом — выдернули из родной деревни, впихнули в строй и погнали куда-то.

Местный смотритель оказался юрким мужичком с длинным носом.

— Лошадок по подорожной организуем, — затараторил он, едва завидев печать. — Только сперва опись имущества. Что везем-с?

— Бумаги. И принадлежности к казенным экипажам.

— Экипажи обыкновенные-с?

— Казенные.

Уловив недовольство в моем голосе, он свернул «допрос» и скрипнул пером, выводя в книге продиктованное мной. Иван красноречиво поигрывал малым ящиком у двери. Скользнув взглядом по сургучным печатям, смотритель рассудил, что излишнее любопытство нынче чревато.

Пока перекладывали упряжь, дородная хозяйка станции метнула на стол горячую миску, каравай черного хлеба и соленые огурцы.

— Бают, француз-то к нам сунется, — пробасила она, вытирая руки о передник. — Дурное дело. У нас тут и свои-то дороги не всякая скотина выдюжит.

— Путь ему предстоит неблизкий.

— Вот и пущай топает. Чем глубже завязнет, тем больше сапогов оставит в нашей грязи.

Рекруты у входа грохнули со смеху. Смотритель шикнул, пряча усмешку в усы. Хлебая обжигающе горячие щи, я устало поймал себя на мысли, что хозяйка-то права, причем не знает даже насколько.

Ночевать выпало в тесной клетушке с низким потолком. Иван бросил тулуп у порога, охрана разместилась в сенях, мне досталась скрипучая лавка. За дощатой перегородкой выводил рулады купец, во дворе фыркали лошади. Выудив из папки дорожную ведомость, я принялся пересчитывать дни.

Между пунктом «А» и пунктом «Б» стояли станционные начальники, хитроватые ямщики с их кумовьями, сгнившие мосты и падающие с ног лошади. До появления французов было еще далеко, правда местная распутица и человеческий фактор уже испытывали мой план на прочность.

Ямщик поднял нас затемно. Ночной ливень ушел куда-то на восток, кучер осторожно нащупывал дорогу. Охрана на козлах зябко куталась в шинели, а напротив меня покачивался Ваня.

Провинция дышала ожиданием большой крови, причем каждый уезд сходил с ума по-своему. Одни истово крестились на закат, другие спешно прятали тягловую скотину по оврагам. Третьи так яростно поносили Бонапарта, что впору было тут же проверять цены на фураж — патриотизм всегда взвинчивал цены.

Ближе к полудню на станции нарисовался местный помещик. Одет был соответствующе, зеленый сюртук, сабля на боку, пара дворовых за спиной. Он прискакал когда смотритель слезно клялся в отсутствии годных лошадей.

— Европа пала ниц пред корсиканцем от слабости духа! — вещал барин, вышагивая по крыльцу. — Наш мужик иной, землю отдаст, сгорит, зато веру сбережет. Я, случись нужда, сам выставлю людей и весь конный завод отдам!

Пока смотритель благоговейно внимал, наш кучер тоскливо сплевывал в лужу, свежей упряжи так и не предвиделось. Иван исчез за сараем. Спустя минуту он вынырнул оттуда в сопровождении перепуганного конюха, волокущего рослых, лощеных вороных. Явно не из тех, что таскают почтовые телеги. Кажется пора его переквалифицировать в конюшего, уж очень хорошо получается добыча четвероногих.

Высокопарные речи о душе резко оборвались.

— Эт-то племенные! — поперхнулся помещик. — Под проезжих не ставим.

— Едем по государевой подорожной. До следующей станции души ваших вороных никто не требует.

Разумеется, элитных рысаков нам зажали. Впрочем, чудодейственным образом буквально из-под земли выросли крепкие гнедые, еще десять минут назад числившиеся инвалидами. На прощание барин долго тряс мою руку, распинаясь о святой добровольной жертве, на которой зиждется матушка-Россия. Поблагодарив за гнедых, я уже сдержал едкий комментарий.

На следующем перегоне нас поджидал купец Фома Лукич. Заломив шапку, он подошел к карете и доложил, что для