Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

Риге с задержками: встречный ветер, грызня из-за мест на разгрузке. Местная таможня попыталась вскрыть один из мастеровых ящиков для переучета. Толстой послал их к черту, прикрывшись моими сургучными клеймами, и выставил двойной караул. Техника цела, баллоны складированы. Просил прислать депешу, чтобы затыкать рты рижским бюрократам напрямую.

Прочитав письмо, я вздохнул. С утра придется рассылать веера грозных предписаний.

Второй пакет, потоньше, был адресован лично мне. Почерк Великой княгини Екатерины Павловны:

«Аврора считалась блажью в глазах тех, кто путает новаторство с забавой. Теперь извольте доказать, что она способна служить Империи».

В самом низу, постскриптумом:

«Направляю к вам штабс-капитана Фигнера».

О как. Звание получил наш поручик Фигнер. Катишь говорила что Фигнера направят ко мне, но конкретных сроков не было. А тут написано, что она ужа направляет его ко мне, еще и упомянула его воинское звание.

Ночь над Двиной выдалась шумной, у воды скрипели оси перекатываемых телег, возле костров сушили портянки солдаты, а в амбаре люди отрывали гнилые доски. Великая армия Наполеона топталась где-то за горизонтом.

Выйдя на крыльцо, я вдохнул сырой речной воздух.

— Что ж… Повоюем.

Глава 18

К середине июня наш двор за хлебным магазином преобразился. Рабочие подняли настил в малом амбаре. Удалось раздобыть доски для навесов. У ворот теперь торчал смешанный караул из одного моего человека и одного армейского.

Гнилые доски у задней стены выломали, заменив тяжелым засовом. В углу, где еще недавно валялась труха от ящиков, плотники ожесточенно сбивали длинный стол для разборки механизмов. Машин пока не было. Толстой вел караван от Риги, и каждый день задержки нервировал.

Опираясь на трость, я задумчиво оглядывал окрестности. Мимо ворот двое солдат волокли к поварским котлам бочку с водой. Один грязно ругался, второй ржал, следом прорысил фуражир с ведомостью, за ним — денщик с офицерскими сапогами и мальчишка-барабанщик, на ходу отгрызающий кусок от зажатой под мышкой буханки. У самих ворот наш часовой преградил путь обозному.

— Пускать велено по списку, — отрезал часовой.

— Да я ж одним глазом!

— Одним глазом тоже по списку.

Обозный смачно сплюнул, огляделся, наткнулся взглядом на хмурого Ивана и внезапно вспомнил, что ему срочно надо к своим лошадям.

Сразу за нашим двором раскинулся военный лагерь. С первого взгляда выглядит все величественно, ровные ряды палаток и гордые знамена. А сесли приглядеться то тебя сшибал с ног запах, точнее, дурман из конского навоза, дыма, дегтя, пороховой гари и прочих «ароматов». За дальним оврагом рабочие торопливо засыпали известью дохлую лошадь. Когда я проходил мимо, один из них стянул шапку и бросил напарнику:

— До вечера бы управиться, а то опять смердятину к кухне потянет.

Вблизи действующая армия выглядела не столь приглядно. Вся эта махина состояла из тысяч глоток и желудков. Эту ораву требовалось кормить, поить, укладывать спать, заставлять чинить сапоги и сушить ноги. Солдаты варили кашу, стерегли ружья, искали потерянные котлы, лаялись с фуражирами.

Где-то глубоко внутри меня старик, помнящий стерильные больничные коридоры, наблюдал за происходящим с ужасом. Местный житель махнул бы рукой, солдат терпелив, лошадь крепка, Бог даст — обойдется. Но я-то знал, как быстро это «обойдется» и мутирует в кровавый понос и тиф.

У поварских ям я перехватил рыжего унтер-офицера Потапенко. Его приставили ко мне по хозяйственной части, и выбор оказался удачным. Унтер был из породы неболтливых людей, еще и рукастым.

— Больных где держите? — спросил я с ходу.

— Кого лекарь велит, тех в сторонку отводят, — пожал он плечами. — Кто на ногах, те при ротах маются.

— Вода?

— Ближе всего ручей за кухнями. Колодец у дороги есть, да к нему очередь вечная.

— Ручей ниже коновязей течет?

Потапенко скосил глаза в сторону лошадиных стоянок. Смысл вопроса дошел как надо, тон моего вопроса видать помог.

— Ниже.

— Значит, так. Для нашего двора питьевая вода — только из колодца. Для котлов — тоже. К ручью людей не посылать вообще.

— Далеко таскать придется, замаются.

— Лучше так, чем потом таскать их к лекарю.

Унтер задумчиво почесал переносицу.

— Запишу. Только солдатик все равно короткой дорогой норовить будет.

— Передайте старшему караула: на первый раз — строгое предупреждение. Попадутся второй — ставить на черновые работы у настила. День доски потаскают, сразу колодезную воду полюбят.

Впервые за все время нашего знакомства Потапенко криво усмехнулся.

— Вот это они уразумеют.

Такой подход мне нравился, на таких мужиках держится любой механизм, особенно пока начальство в штабах рассуждает о высоких материях.

Дальше мы пошли через лагерь. Я заранее попросил Потапенко избавить меня от штабных красот.

Лошадей вокруг оказалось столько, что стало немного не по себе. Они были везде: при артиллерийских повозках, обозах, офицерах, курьерах и подводах. Животные жевали, фыркали, били копытами, тянулись к воде и загаживали землю гораздо быстрее, чем солдаты успевали подсыпать сухой мусор. За каждой конской мордой тянулся невидимый и прожорливый шлейф расходов: овес, сено, вода, подковы, сбруя, конюх, даже место у коновязи.

В этой навозной суете «Аврора» воспринималась иначе, чем в столичных салонах. В Петербурге она казалась дерзкой игрушкой, я бы даже сказал «механическим чудом для Великих княгинь». Но с другой стороны, машина не жрала овес. Одно это качество среди бескрайней конской толпы стоило многого, да ей требовались винный спирт, сухое помещение, прокладки, ремни, да жесткий порядок. Суть снабжения не менялась, менялся его вид.

Возле штабных палаток негромко спорили о французе. Двое адъютантов и седой капитан стояли у телеги с картами. Молодой щегол в эполетах доказывал, что Бонапарт не рискнет забираться глубоко: растянутые коммуникации, отдаленные магазины. Седой капитан молча выслушал этот анализ, повернулся к денщику и велел добыть еще один мешок сухарей.

— Значит, опасаетесь? — с иронией спросил адъютант.

— Сухари не со страха требую, — буркнул капитан. — А оттого, что приказ о выступлении может ночью свалиться на голову, когда хлеб в печах еще не дойдет.

Солдаты ориентировались на мелочи, велели сушить сухари, чинить сапоги и беречь фураж — значит, начальство готовится далеко не к параду.

Потапенко вывел меня к лекарской палатке. Прямо на земле сидели трое стонущих солдат с перевязанными руками, еще один тяжело дышал, растянувшись на шинели. Сам лекарь, тощий человек с воспаленными от недосыпа глазами, полоскал инструменты в миске. Воду в ней следовало сменить давно.

— Под