Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Хм… вы интересно мыслите, Георгий Александрович. — вполне благодушно произнес Сергей Эрастович.

— Сам факт того, что вы ко мне зашли, тоже интересен. И на мой вкус — куда больше, чем досужие разговоры об организации охраны режимного объекта.

— Режимный объект, — повторил Зволянский, буквально смакуя.

— Если не секрет, что вас привело ко мне?

— Инцидент с Давидом Абрамовичем Зальцманом. — спокойно произнес он. — Один из сотрудников увлекся и решил воспользоваться своим положением для личных целей. Проигрался и попытался таким образом вытрясти немного денег, надеясь, что Давид вернет плату за «ненадлежащим образом сделанный товар» по заказу супруги этого сотрудника. Прискорбно, но так бывает.

— Человек слаб, — развел я руками. — И что с ним?

— Отправил его с инспекцией на Сахалин. Для начала. Пускай годик-другой комаров покормит и подумает над своим поведением. Да и дело полезное.

— Признаться, не понимаю, зачем на том острове вообще каторгу развернули. Это ужасно не рационально.

— Вы думаете? — повел бровью Сергей Эрастович.

— Сахалин — это остров, но ближайший к нашему материку. Настолько близко, что хоть дамбу отсыпай под дорогу, силами тех же каторжан. Но главное не это, а то, что на юге Сахалина есть достаточно просторная бухта, которую не сковывает на зиму льдами.

— Вы уверены?

— Так нам рассказывали, когда преподавали географию. Как говорится, за что купил, за то и продаю. — развел я руками. — И на мой взгляд, обустройство на юге Сахалина военно-морской базы и торгового порта для России крайне ценно и важно. Особенно если удастся связать его дамбой с материком, пустив по ней железную дорогу на Хабаровск. Каторгу же… даже не знаю… какой смысл в ней там?

— Георгий Александрович, — осторожно произнес Зволянский, — это все удивительно интересно, но… понимаете, мне по долгу службы нужно приглядывать за великими князьями. И вы по возвращении с Кавказа ведете себя очень странно.

— Не похож на прочих великих князей? — улыбнулся я.

— Совершенно. Вот скажите на милость, зачем вы эту всю возню затеяли с Зальцманом? А ведь он не единственный. Вы, как мне кажется, словно что-то пытаетесь собрать… но я пока не могу понять логики.

— Техногенный кластер.

— Что, простите?

— Дело Зальцмана отлично легло в нишу того конгломерата, который должен будет выпускать перспективное оборудование для нашей армии и флота.

— Для армии и флота? Мастер по очкам? — немало удивился визави.

— По линзам, Сергей Эрастович, по линзам. Если все сложится, он будет у меня выпускать оптические прицелы для нужд артиллерии. И не только. Он ведь сам линзы для очков вытачивает по рецептам и полирует, делая это отлично. Это то, что мне нужно.

— Однако! — улыбнулся Зволянский.

— А что делать? — развел я руками. — Дело долгое, дело сложное. Впрочем, думаю, вы отлично понимаете это и сами.

— Вполне, — кивнул визави. — Но вы не афишируете свои цели. Это, признаюсь, наводило меня на пасмурные мысли.

— Наши заклятые друзья охотно будут мешать всему разумному и созидательному в нашей стране. Да-с. Поэтому я и желаю сохранять определенную тайность своих дел.

— Заклятые друзья, — снова посмаковал это название Зволянский, — вы просто сыплете меткими оборотами.

— И едкими. — улыбнулся я. — К слову, Сергей Эрастович, если вам это не претит, то мы смогли бы сотрудничать.

— Мы? Как же? — нахмурился Зволянский.

— Не подумайте ничего дурного. Я тут прочитал рассказы Конан Дойла о приключениях сыщика — Шерлока Холмса. И меня, признаться, это очень зацепило как идея. У нас же в обществе скверно относятся к вам и вашим делам. Нос воротят. Считают чем-то низким. А о том, что именно вы и подобные вам люди стоят между мирной жизнью и мерзавцами всех мастей. Об этом мало кто задумывается. Вот я и подумал, что было бы славно перевести на русский и как можно шире распространить всякие произведения, прославляющие сыск. Романтизирующие его. А если выйдет, то и подобрать толковых студентов, жаждущих жить с пера, и пойти дальше — начать заказывать им рассказы, повести и романы о наших сыщиках и разведчиках, которые своим неприметным трудом спасали раз за разом Отечество.

Зволянский внимательно на меня посмотрел. С каким-то подозрением и… неверием что-то.

— Я что-то не то сказал?

— То, но… я не ожидал этого услышать.

Я открыл ящик стола. Порылся там и достал листок, исписанный аккуратным почерком.

— Вот, я попробовал составить перечень произведений, которые могли бы нам помочь на первых порах. Пока мы найдем подходящие таланты среди молодых литераторов.

— Символистов и декадентов? — усмехнулся Сергей Эрастович.

— Нет, — решительно покачал я головой. — Это все пустое. Лишь тумана наводят. Надо искать живых людей, которые не стесняются своего существования на этой бренной земле.

— Вы знаете, Георгий Александрович, все это просто отлично. Нет, без шуток, замечательно. Но как мы сделаем эти книги популярными? Ведь если люди их не станут читать, то грош цена им. И все труды насмарку.

— Нужно их запретить. — улыбнулся я. — Публично: с помпой и скандалами. А потом самим «из под полы» распространять.

— Что, простите?

— Как декаданс стал популярным? Очень просто. Он гоним. А запретный плод сладок. Хотите потушить упадок и привлечь внимание к чему-то созидательному? Создайте запретительную шумиху вокруг нужной нам литературы, и студенты побегут ее читать.

— Вы думаете? — улыбнулся Зволянский.

— Никогда заранее этого точно знать нельзя, но покамест раз за разом происходило все это именно так. Как только начинали вещать во всех газетах о том, что либерализм — это замечательно, сразу же начинал взрывным образом расти уровень консерватизма и прочих почвенных вещей. Начали «топить» за консерватизм? Резко стала раздуваться оппозиция либерального и чем черт не шутит социалистического толка. Это как с подростком, который пытается назло бабушки уши отморозить.

— Это… занятные наблюдения, и я, пожалуй, соглашусь с ними. Но почему?

— Это же элементарно, Уатсон. Народ просто не доверяет власти. — пожал я плечами с виноватой улыбкой.

— Не доверяет?

— Отмена крепостного права в 61-ом. На словах — вон какая славная штука. А на деле? Просто новая, более суровая кабала для крестьянства через