Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Какие у нас есть главные трудности с фотографией? Первое. Это снарядить фотоаппарат, что не всегда просто. Второе. Правильно выставить фокус и выдержку. Третье. Грамотно извлечь пленку, не засветив и не испортив. Четвертое. Проявить. Пятое. Напечатать. Я ничего не упустил?

— Это все крупными мазками, но нет, вроде все нормально.

— А что, если делать фотоаппарат максимально простой, с неподвижным фокусом, заранее выставленным на самую ходовую дистанцию, ну и выдержкой плюс-минус массовой?

— Это…

— Погодите, — перебил я его. — Для такого аппарата нужно выпускать стандартные контейнеры с пленкой. Обычная жестяная коробочка с пленкой под одно фото. От засвечивания закрывается подвижной шторкой. Что позволит ставить по очереди контейнеры такие, делать съемку, и складывать их для последующего проявления?

— Вас впечатлил Kodak№2? — поинтересовался Александр Федорович.

— Да. И я хочу его усовершенствовать таким образом, чтобы фото стало массовым и доступным широким массам.

— А проявка и печать? С ними все не так и просто. Считай основная морока.

— Мы делаем такой фотоаппарат с контейнерами и создаем сеть маленьких точек, в которые можно сдать такую пленку на проявку и, если нужно, печать. Задешево. Чтобы люди сами не морочились.

Фельдман хмыкнул, но с интересом.

— Как вам такая идея?

— Вы сказали «мы»?

— Я готов вложить тысячу рублей в этой предприятие. Для начала.

Александр Федорович молча внимательно меня изучал. Минуту, не меньше. Наконец, он произнес:

— Никогда не слышал, что вы увлекались фотографией.

— Я интересуюсь всем, что может приносить мне деньги и пользу моей державе. В особенности техникой.

— Хм…

— Думаю, честный и прямой ответ в таком деле лучше лукавства.

— В какой-то момент мне показалось, что вы увлеклись фотографией.

— Не то, чтобы увлекся, но мне нравится фотография. И меня печалит, как я ранее сказал, что она в нашей стране не такая массовая, как хотелось бы. И если мое предложение оскорбило ваши лучшие чувства, то, пожалуй, мне стоит обратиться к менее толковому и не такому самоотверженно преданному фотографии человеку.

— Что вы⁈ Никакого оскорбления! Я просто… поражен.

— Обычные великие князья не говорят прямо, что хотят?

— Обычно великие князья не замечают факта моего существования.

— Считайте меня тяжело ушибленным великим князем. Нахождение на грани жизни и смерти кого-то бросает в объятье псалтыри, а кого-то заставляет пересмотреть свою жизнь.

— Вы сказали, что вы интересуетесь деньгами, но… — он замялся, — насколько я слышал, ваша жизнь лишена разгульных жестов.

— Все верно. — кивнул я. — Только разумный минимум потребления для поддержания статуса. Чтобы остальные великие князья и аристократы не всполошились.

— Зачем же вам деньги? Вы простите меня великодушно, но вам же держание из казны платят. И огромное!

— Чтобы строить корабли, заводы и оплачивать разработку разных важных вещей. В обход казны. Самому. Чтобы годами не ходить по кругам бюрократического ада.

Александр Федорович удивленно вскинул брови. Я же продолжил:

— Бурное научно-техническое развитие России — моя мечта, если угодно.

— Это… это отрадно слышать.

— Так что, Александр Федорович, каковым будет ваш ответ?

— Мне нужно подумать, Георгий Александрович.

— Иного от вас и не ожидал. Когда надумаете, приезжайте во дворец, что за Адмиралтейством. Я завтра туда заезжаю.

— Мало-Михайловский?

— Он уже переименован в Георгиевский дворец. Сколько вам нужно времени для размышлений?

— Неделю.

— Тогда жду вас через неделю. — произнес и я чинно кивнул, прощаясь. — Честь имею.

И пошел на выход.

Вышел.

Сел в пролетку и поехал с Невского на Моховую улицу. К Макарову. Давно хотел с ним познакомиться. Но все никак не пересекались. Сейчас же я просто решил заехать к нему в гости, пользуясь тем, что он проводил время с семьей.

Дворами.

Время было еще раннее. Магазины только открылись, а улицы еще не заполонили экипажи, спешащие куда-то. Санкт-Петербург вообще просыпался рано и не равномерно, словно медленно оживая. Аристократия в основе своей раньше полудня и не просыпалась. А уж куда-то выходить — упаси бог раньше часа.

Бывали и исключения, но редкие. Потому как таким режимом дорожили, считая его привилегией. Я же… плевал на все это с большой колокольни. Кто рано встает, тот всех достает, как говорится — ходит, кастрюлями гремит, поварешками… зато сытый. Так что, если не требовалось накануне посещать какой-нибудь салон, то я ложился довольно рано и вставал тоже. Мне нравилось работать по утренней прохладе…

— Спасите! Караул! — раздался крик из подворотни и какой-то топот.

Я притормозил экипаж и отстегнул защелку кобуры револьвера. Вторая коляска с казаками притормозила рядом.

— Караул! — вновь донеслось из переулка.

— Может быть, засада… — прошептал я, — но кто знал, что я тут поеду?

— Грабят кого-то, — заметил Ермолай. — Может, убивают.

— Пойдем поглядим. — сказал я и, вылезая из пролетки, щелкнул курком, взводя револьвер в кобуре.

Казаки сделали так же.

Причем Прохор опередил меня и двинулся первым. А Степан и Никифор прихватили из ухоронки карабины Манлихера.

Короткая пробежка.

Поворот.

И картина эпичного масштаба. Средь бела дня в тихой подворотне грабили какого-то лысоватого мужчину. Причем успев немало потрепав. Вон — вся морда лица уже в крови.

— Ты погляди! Совсем страх потеряли! — хохотнув, произнес я.

— Проваливай, а то… — начал было их старшой, но обернувшись осекся. Офицер с группой вооруженных казаков не выглядели теми, кого можно вот так просто послать лесом.

— Кто такой? — спросил я.

— Григорий, — чуть нервно ответил этот делец с ножом, которым только что угрожал бедолаге.

— А чего день с ночью путаешь, Григорий? Почто нападаешь на прохожих средь бела дня?

— Так… попросили.

— Кто попросил?

— А ты не шуми, не шуми. — чуть оскалился он. — Без надобности оно тебе. Хочешь жить красиво, сделай вид, что ослеп на оба глаза. И ступай себе, ступай.

Я максимально быстро выхватил револьвер и выстрелил, от бедра, пробив ему цилиндр. А этот кадр старался, выделяясь среди своих коллег по опасному бизнесу, носил именно такой головной убор.

Бах.

И цилиндр слетел с его головы, пробитый пулей 44-го калибра.

— Ты уверен? — равнодушно спросил я и несколько раз крутанув револьвер, как заправский ковбой, загнал его в кобуру.

— Георгий Александрович,