Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Да, вольны отказаться.

— Ну уж нет! — решительно покачал он головой. — Одно скажите, его императорское величество в курсе? Он разрешил?

— Я не решился его беспокоить, он в шхерах рыбу ловит. Сами понимаете, под поклевку едва ли стоит бумаги совать и голову морочить. Впрочем, если что-то пойдет не так — я всю ответственность беру на себя. В конце концов, могу же я пошалить в конце концов?

Суворин хмыкнул.

Нервно.

Несколько секунд колебался. Однако решительно откинув все бумаги в сторону, взял чистый лист и карандаш. Так удобнее было писать…

Он никогда не брал интервью и почти не был знаком с жанром, поэтому импровизировал. Я же, напротив, видел в свое время массу текстов этого толка, поэтому помогал ему, подсказывая, а порой и споря по поводу того или иного вопроса. Через что Суворину казалось, что мы импровизируем дуэтом…

Пошло.

Медленно, но пошло. Во всяком случае, нам довольно быстро удалось выйти на остросоциальные темы.

— Это может прозвучать вульгарно, но какая политическая платформа вам ближе всего? — спросил Суворин.

— Имперская.

— И в чем она заключается?

— Если кратко — империя превыше всего. Но это, как мне кажется, довольно очевидно. Я ведь сын императора. И было бы странно для меня придерживаться иных взглядов.

— А либерализм? Как вы относитесь к нему?

— Не хочу рубить с плеча, — произнес я. — Но… понимаете, либерализм в Англии и у нас из общего имеют только название. Что делает британский либерал? В джунглях охотится на тигра, в саванне — на слона и носорога. Он не робеет. Он не дрожит как осиновый листик на ветру моральных сомнений. Он — солдат империи. Своей империи. Который если надо: воюет, торгует и совершает иные действия, приносящие не только ему личную пользу, но и его державе.

— Только его?

— В первую очередь его. Он сын своего дома и не стремиться сжечь его, но благоустроить и укрепить. Как я уже выше сказал, английский либерал — солдат империи.

— А наш?

— Я очень хочу ошибиться, но мне кажется, что наш либерал скорее презирает свой дом. И прикрывает высокими мотивами всякое нежелание драться за свое отечество и его интересы.

— Вы не боитесь, что эти слова ранят многих? Возможно, тяжело ранят.

— Это будет даже забавно. — улыбнулся я. — Представьте. К госпиталю подлетает карета и оттуда раздаются крики. «Врача! Скорее врача?» а им в ответ усталое: «Что у вас случилось?», из кареты «Тяжелое ранение словом! Доктор, мы его теряем!» «В палату! Немедленно! И приготовьте пожарный клистир[1]. Срочно!»

Мгновение. И Суворин захохотал.

До слез.

Наконец, отсмеявшись и вновь взяв в руки карандаш, он записал мои слова, подспудно спросив:

— Вам не кажется, что это слишком жестко?

— Жестко, согласен. — ответил я. — Но я слышал куда более жуткие вещи. Отдельные представители либерального крыла высказывались о том, что им, дескать, не повезло с народом и страной. Что им Петр с Ломоносовым и Ушаков с Суворовым? Для них наша держава — болото, а мы все оскорбляем их высокий вкус самим фактом нашего существования.

— Но не все?

— Отнюдь не все. Но, как мне кажется, то странно течение, что в нашей стране ошибочно называется либерализмом, порой порождает и такие уродства.

— Однако оно рождает и сподвижничество, на грани жертвенности. Разве это плохо?

— А разве это либерализм?

— А что в вашем понимании либерализм?

— Тут нужно зайти издалека. — сказал я. — Давным-давно, когда трава была зеленее, деревья выше, а мухи размером со слона, то есть, на излете Западной Римской империи начал складываться феодализм. У нас любят говорить о том, что он сводился к службе за землю, за феод. Откуда и название. Но это не так. Там было разных схем и моделей, которые, в конечном итоге, сводились к идее служения. Универсальной. Все, от самого последнего нищего до монарха кому-то служили.

— Монархи служили? — удивился Суворин.

— Я не оговорился. Монархи служили Богу, неся перед ним личную ответственную за вверенный им народ. Кому много дано с того и спрос велик. Ведь вся власть от Бога. Значит, Бог попустил или напрямую поставил этого человека над этим народом. Для чего? В рамках феодализма ответ однозначен.

— Это интересно.

— Куда интереснее стало, когда началась промышленная революция. Ей требовались рабочие руки во множестве, то есть, трудовые миграции больших масс людей, чего феодализм не мог себе позволить. В нем все люди были привязаны к территориям и сюзеренам. Ведь права человека в феодализме проистекали из того, кому и где он служит. Вне службы их не существовало. И тогда в Италии придумали новый подход, предложив считать, что у человека есть от рождения какие-то минимальные права, безотносительно к чему бы то ни было. И именно это и называлось изначально либерализмом. Не свобода как самоцель, а «свободы», то есть, права.

— Изначально?

— Разумеется. Дальше пошла поляризация. Одно крыло стало постулировать как можно большее количество личных прав ради всеобщего блага. И именно их сейчас принято называть либералами. А другое крыло стало продвигать идею возврата к старым ценностям, то есть, как можно большее сокращение личных прав ради всеобщего блага. Этих славных малых в наши дни обычно называют социалистами.

— Мне показалось, или вы выделили особо «ради всеобщего блага»?

— Нет. Не показалось. Но тут я сразу поясню — это не космополитизм. Это модель всеобщая, но в рамках общества. Своего общества. Поэтому венецианцы боролись за интересы Венеции. Французы — за Францию. Англичане за Англию. И только русские либералы почему-то предпочитают бороться за интересы других стран. Видимо, здесь имеет место какой-то изъян. Переводчик виноват, не иначе.

— А что же сподвижничество и жертвенность?

— Это не либерализм, это обычные христианские добродетели. И в них нет ничего дурного, если они не являются самоцелью. Родители жертвуют своим временем, силами и ресурсами ради рождения и воспитания ребенка. Однако если они увлекаются, то могут и сами погибнуть, и малыша погубить. Во всем нужна здравость и умеренность. Или, как заметил один мой знакомый, «просто не быть дураком».

— Просто не быть дураком? — хохотнул Суворин. — Это намек на старую пословицу про дороги?

— В какой-то степени. — улыбнулся я. — Впрочем, если применить к той