Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

и чистую на вид. Словно она и не крутилась в высшем свете. Сам же я подошел к дяде, словно бы случайно встав рядом с ним у стены, и тихонько проговорил, не поворачиваясь к нему и не привлекая к нам внимания:

— Прошу простить меня. Увлекся. Юные прелестницы кружат голову.

— Так всё же кружат они вам голову?

— А как же? Но я стараюсь держать в руках, ибо опасаюсь. Очень стал охочий до женского пола после излечения. Как бы во все тяжкие не впасть. Вот — держусь разумной аскезы. Сдерживаюсь.

— Удивительное дело, — смешливо фыркнул дядя. — Но она вам понравилась?

— Вы любите верховую езду? — спросил я, вроде как меняя тему.

— Не особо.

— А я бы прокатился. Много на ком прокатился…

Владимир Александрович несколько секунд молчал, вроде как соображая, а потом как захохочет… до слез. Вгоняя бедную Лизу в ужас. Она-то ожидала какой угодно реакции на свою игру, но только не такую.

[1] Линия — это мера длины, равная 2,54 мм. В данном случае «линия» — это не точный размер, а условность для оценки малости размера.

Часть 2

Глава 3

28 июня 1892 года, Санкт-Петербург

— Товсь! — гаркнул капитан.

Мгновение.

Раздался свисток.

И я открыл огонь из моего трофейного карабина Манлихера. Лежа. По расположенным в четырех сотнях шагов ростовым фигурам — деревянным щитам. Они стояли в две шеренги, имитируя цепь пехотной роты.

Рядом, по мою правую руку, расположилась эта самая рота, но уже настоящая. Обычная. Линейной пехоты, взятой наугад из произвольного полка. Она била, в свою очередь, залпами из берданок по маленькому щиту, что имитировал меня, залегшего на земле. Квадратик двадцать на двадцать дюймов, ну, то есть, полметра на полметра. С дистанции в четыреста шагов такая небольшая мишень казалась высотой всего в миллиметр или около того. Шириной тоже. Мои ростовые цели выглядели поинтереснее, но тоже скромно. Почти предельно для стрельбы с открытого прицела, если целясь, а не «в ту степь».

Я сделал два выстрела, прежде чем грянул слитный залп, гулко обрушившись на мишень. Впрочем, меня это ничуть не отвлекало — я продолжал бить… бить… бить… Лишь задерживаясь на мгновение после команды «Пали», которую орали взводные командиры. Этот грохот выстрелов бил по ушам и мог спровоцировать вздрагивание. Поэтому я его пережидал и снова стрелял… стрелял… стрелял…

Свисток.

Рота сделала пять залпов.

Неплохой показатель. Вон — все в дыму от ее пальбы. Все-таки калибр дай боже, а «стволов» много на единицу площади.

Я отстрелял двадцать пять патронов. Не сильно много, но прилично. И пачечное заряжание мне очень облегчило жизнь, так как уменьшало время перезарядки, и давало возможность больше уделять внимания прицеливанию.

— Ну что, господа, — произнес я, вставая, — пойдемте поглядим, сколько раз меня убили.

Драгомиров вежливо улыбнулся, с нотками ядами. Он отлично понял, в чью сторону я ввернул свою шпильку[1]. Но ничего не произнес. Просто молча пошел к мишеням. За ним двинулись великий князь Владимир Александрович, военный министр Петр Семенович Ванновский и начальник генерального штаба Николай Николаевич Обручев. Собрать их тут было бы совершенно немыслимо, если бы не пари, на которое подписался дядя. Меня бы они послали лесом, а ему отказать не могли.

Простейшая комбинация, а какой результат!

— Вот это да! — воскликнул я, подходя к мишеням. — Вы только поглядите!

Драгомиров скривился, но констатировал:

— Отвратительная стрелковая подготовка у солдат. Просто ужасная. Кто за нее отвечает?

— Михаил Иванович, — возразил я, — чтобы она была на уровне, им же стрелять надобно. Много стрелять. А какая у нас сейчас норма на одного рядового стрелка?

— Шестьдесят патронов ежегодно.

— То есть, ничего.

— Как ничего⁈ — вскинулся Обручев.

— Пойдемте, — произнес я и поманил их к группе мишеней, имитирующих пехотную роту.

Мы подошли.

И начали считать попадания.

— Семнадцать, — завершил счет Драгомиров.

— На двадцать пять выстрелов с четырехсот шагов за минуту пришлось семнадцать попаданий. Согласитесь — неплохой результат. Представьте. Два-три таких стрелка как я залегли на удобной позиции и открыли огонь по маршевой колонне. Минуты за три мы насовали бы им полную… огурцов, выбив до сотни человек.

— Это не может быть случайностью? — тихо спросил Ванновский.

— Я готов повторить. — охотно отозвался я.

Мы повторили.

Потом еще. И еще. Совокупно — десять подходов сделали. И лишь в один в маленькую мишень, имитирующую меня, попали пули. Сразу две. Все остальные разы солдатики били мимо.

— Это какой-то позор, — тихо-тихо произнес Драгомиров, вновь изучая щиты. Почти прошептал.

— Михаил Иванович, — задорно произнес я, — а давайте еще один опыт проведем? Постреляем ротой по этим щитам с двухсот, четырехсот, шестисот и восьмисот шагов.

— Для чего?

— Чтобы оценить эффективность ее огня с ростом дистанции. Может, это по малоразмерной одиночной цели они так плохо стреляют, а по ростовой пехотной цепи они сдюжат.

— Я хочу заметить, что результат этого опыта не вполне честен, — заметил Ванновский. — Вы ведь стреляли не из винтовки Бердана.

— Я специально взял карабин, — возразил я. — Но в целом вы правы. Да. Другой вопрос, что винтовка Бердана, а если быть точным, то Горлова-Гиниуса, ибо от Бердана там одни станки, устарела до принятия ее на вооружение. Но винить тут некого. Все развивалось слишком быстро и нервно.

— Устарела? — удивился Владимир Александрович.

— В том же 1869 году приняли первую магазинную винтовку на вооружение в Европе. А еще до того — в начале 60-х — во время Гражданской войны в Североамериканских штатах, отлично себя показали магазинные карабины.

— Они били всего на двести шагов! — возмутился Драгомиров.

— А на какую дистанцию должны стрелять необученные ополченцы или призывники? — улыбнулся я. — Шестьдесят патронов недостаточно даже для одного занятия, а тут на год. За такое малое количество выстрелов навыка не формируется. Максимум — пропадает боязнь стрелять.

— При залповой стрельбе по групповой цели результативность огня намного выше. — заметил Обручев.

— А вы это проверяли?

— Что, простите?

— Вы замеряли эту результативность?

— Это же общеизвестно!

— В свое время Аристотель заявил, что у мухи четыре ноги. И долгое время это считалось