Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

слишком пытлив. Такие люди постоянно доставляют беспокойство. Могу об заклад биться — если привлечь Георгия Александровича, то с него станется найти какую-нибудь новую занозу. А нам и с этим еще надо понять, что делать. Мы ведь под идею длинной руки пехоты приняли новую винтовку на вооружение. А теперь выясняется, что она такая в общем-то и не нужна.

Владимир Александрович потер лицо рукой. Молча, но с таким видом, что лучше бы матом ругался.

— Надо его певичками увлечь, — с хитрым выражением лица, произнес Драгомиров. — Дело молодое, да и он горячий. Пусть лучше ведет прицельный огонь по другим мишеням.

— Он уже одного бастарда себе нагулял, — тихо буркнул великий князь. — Если выяснится, что он пошел с моей подачи по этим шалавам, да с продолжением… брат может не простить.

— Зачем с вашей? Неужто молодых офицеров в столице не найдется, которые увлекут Георгия Александровича интересами ночной жизни? Признаться, был бы я по-моложе…

— Несмотря на дурашливость, которую он порой демонстрирует, Георгий очень сдержан и обладает отменным самоконтролем. Вы бы видели, как в него стреляют глазками отдельные симпатичные особы. Я их специально пригласил на тот прием, который он отозвался посетить. Интересно было посмотреть, как он хвост перед дамами распушает. Но увы — ничего не вышло. Он скала. Хотя девицы настойчивы и не теряют надежды.

— Значит, они ему просто не глянулись, — пожал плечами Драгомиров.

— Может, и так, — кивнул Владимир Александрович. — Помнится, мне говорили, что у него страсть к излишне стройным особам. А таких у нас среди актрис немного. Все больше фигуристые в разной степени.

— Дурное дело нехитрое. Найдем, — махнул другой Драгомиров.

— Обязательно найдем, — согласился с ним Ванновский. — Пускай, действительно, больше дам штурмует, чем нам голову морочит.

— А если ту особу с Кавказа сюда привести? — задумчиво спросил Драгомиров.

— Вы давно не видели Марию Федоровну в бешенстве? — повел бровью Владимир Александрович.

— Так не ее саму пригласить. Мужа. И не к нам, а к морякам. Алексей Александрович-то подмахнет такое не глядя, если попросить. Ну и шепнуть той туземной красавице не светиться лишний раз.

— Думаете?

— Если он так переборчив в девицах, то почему нет? Давайте возьмем проверенный вариант. Даже если ничего не выгорит — хотя бы отвлечем его скандалом от дел.

Владимир Александрович на него скосился, но промолчал.

Его самого разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, этот пацан вошел и все сломал, что выстраивалось и развивалось годами. Причем походя. Просто уронил как вазу, и вся отточенная аргументация разбилась. С другой стороны, это произошло до войны и еще можно все исправить. С третьей стороны, Жорж был его племянником, а не сыном. Это тяготило. Парень-то толковый. Но укреплять чужой клан он не желал, перетягивая все одеяло на себя. Особенно этого увальня — Саши…

[1] Драгомиров был решительным противников любого скорострельного оружия и пулеметов в особенности. До пулеметов тут еще не дошло, но он уже не первый год всячески транслировал осуждение любой быстрой стрельбе, постулируя, что нет смысла одного солдата убивать много раз. Когда дойдет до пулеметов, он станет это поднимать буквально на щит идейной борьбы, но и сейчас — нет-нет, а вворачивал.

Часть 2

Глава 4

8 июля 1892 года. Санкт-Петербург

Я быстро катился по Невскому в открытой коляске. Задорно поскрипывали рессоры в унисон перестуку копыт.

Было хорошо.

Солнце жарило неимоверно, но легкий ветерок, который обдувал меня, спасал от этой напасти. Столица вообще летом порой напоминала филиал ада. Зелени-то почти не наблюдалось, а камень домов и брусчатка нагревались ТАК, что воздух аж дрожал над ними, порождая миражи. Особо не спасала даже близость моря. Поэтому все, кто мог себе это позволить, старались на лето покинуть Санкт-Петербург.

Ну или страдали.

Куда ни глянь — измученные лица, особенно у тех, кто должен был работать на самом солнцепеке…

Сегодня я надел мундир не мичмана, а флигель-адъютанта. Для разнообразия. Хотелось что-то гражданское, но, увы — правила запрещали. Все члены императорской семьи были обязаны носить военный мундир со времен Николая I. Исключая зарубежные поездки и охоту. Ни тем ни другим этот выезд не являлся. А потому я и напялил этот мундир. Темный. Как и мичманский. Слишком темный для такого солнца.

Ну и воспоминания на меня давили.

Сильно.

Я бы даже сказал — очень сильно. Город, конечно, изменился за последующий век и местами прямо критически. Но историческая его часть держалась неплохо. До такой степени, что я постоянно «ловил флешбеки», вспоминая то один, то другой эпизод из прошлой жизни. Из 90-х. Местами даже хотелось заглянуть по знакомым адресам или что-то начинал взглядом выискивать.

А это было опасным.

Забудешься так и все — погоришь. С одного раза может и нет, но все эти странности потом мог кто-то проанализировать и обобщить. И прийти к какому-нибудь неприятному выводу.

Выкрутился бы, конечно.

Факт.

Или нет? Проверять я не хотел. Форма же, схожая отчасти с той, которую я некогда носил, усиливала эти воспоминания. Их частоту и силу…

Жену вспомнил. Ту, которая ушла от меня, не вынеся тягот бедной жизни. Все же в 90-е военным морякам у нас платили плохо и приходилось выживать. Обидно… до сих пор обидно и больно, что она ушла. Но зла я на нее не держал. Даже съездил к дому, в котором она когда-то жила. Там — в моем прошлом. И полчаса сидел в пролетке, смотря на арку, словно надеясь, что увижу знакомое лицо. Хоть одно. Одиночество мое тут, конечно, было тотальным. Я себя ассоциировал чуть ли с Максимом Исаевым, на сериале о котором я рос еще мальчишкой.

Хуже того, мама сговорилась с Михаилом Николаевичем выкупить Мало-Михайловский дворец, что на Адмиралтейской набережной возле Адмиралтейства для меня. Он-то строился для сына Михаила Николаевича, а тот венчался морганатическим браком без дозволения, и въезд ему в Россию теперь закрыт. Иными словами, если все выгорит, мне придется совсем туго… до дома бывшей жены оттуда было минут десять спокойным шагом.

Я просил отдать мне что-то поскромнее. Или даже дозволить снимать квартиру, но нет. Папа не разрешил. Не по статусу это было. Честь семьи порочило.

Как?

Мама объяснить мне не смогла. Отец же даже не пытался — просто отмахнулся со словами о том,