Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

выкупные платежи, а также ограничения их доступа к лесам, пастбищам и прудам. Как это ни ужасно, но многие крестьяне до 1861 года жили лучше, чем после. Хотели, как лучше, а получилось, как всегда. И образованные люди это отчетливо видят. — развел я руками. — И так во всем. Кто-то считает народ тупым быдлом, который ничего не понимает. Нет. Молчит — не значит, что не понимает, не так ли?

— Пожалуй, — грустно произнес визави. — Хотели, как лучше, а получилось, как всегда, — повторил он медленно. — Это звучит как приговор.

— Общеизвестно, что в России только две проблемы: дураки и дороги. Но если подвергнуть это высказывание логическому анализу, то достаточно очевидно, что плохие дорогие строят дураки. Так что, — развел я руками.

— Жестоко, — улыбнулся Зволянский, — но справедливо.

— Либералы твердят, что проблема в монархии. Но поглядите на Францию? В середине прошлого века там правил Людовик XVI — совершеннейший балбес. Так получилось. — пожал я плечами. — Но Франция была безусловным мировым лидером: самая могучая и продвинутая экономика с производством сложных товаров, самая развитая культура и наука, самые сильные армия и флот, способные вполне уверенно воевать на два фронта. А что сейчас? Демократия, либерализм, свободы… и дай бог третья экономика мира со слабой армией и совершенно убогим флотом, который славен своей курьезностью больше, чем силой.

— Это еще более жестоко, — шире улыбнулся Сергей Эрастович, — но все так же справедливо.

— Ситуация же становится все печальнее и печальнее. В 48-ом у нас удалось сдержать революционный порыв. Но раздражение властью растет, особенно в образованной среде. И что будет завтра, я боюсь себе даже представить. Французская революция на наш, русский лад? Такая, что зальет все вокруг реками крови? Как там говорится — русский бунт: бессмысленный и беспощадный.

— Пока, Георгий Александрович, к этому нет никаких предпосылок. Все под контролем.

— У вас. А если вас сменит человек либеральных взглядов, как быстро он все спустит в сортир? За месяц? За полгода? За год?

Зволянский поджал губы и не ответил.

— Мне кажется, было бы разумно уже сейчас начать готовиться к противодействию массовым выступлениям.

— И как вы это видите?

— Это только фантазии, но… я бы создал особый полк полиции, который одел в старые латы и дал им ростовые щиты с дубинками. Латы им надобны, чтобы от всяких камней и ножей защищать. Щиты — чтобы отдавливать толпу в нужную сторону. А дубинки — дабы успокаивать горячие головы без смертоубийства. Не из гуманизма. Нет. Просто вокруг каждого убитого визг поднимут до небес.

— Пожалуй, — кивнул Сергей Эрастович.

— Потом второй полк — конный уже. Подобрал бы лошадей покрепче да побольше и тоже упаковал все в латы, выдав им дубинку уже подлиннее, чтобы с седла доставать. Ну и выдал бы ружья большого калибра, например, четвертого, которые стреляли бы резиновыми пулями.

— Чтобы не убивать?

— Да. В довесок, разумеется, к нормальному боевому револьверу. А то мало ли? Ситуации разные бывают. Вот. И эти два полка очень бы сильно облегчили ситуацию со стихийными выступлениями. Надо — мирно оттеснили добрым словом и дубинкой. Надо — достали боевое оружие и просто перестреляли. Для чего я бы кирасы и шлемы делал стойкие к пулям револьверов, во всяком случае, во фронт.

— Едва ли Александр Александрович позволит такое организовать, — произнес Зволянский. — Но мысли очень интересные.

— Жизнь — боль, Сергей Эрастович. — развел я руками. — Или скорее борьба. Но именно по этой причине я стараюсь не афишировать свои дела. Чтобы не мешали.

— Понимаю, — кивнул Зволянский.

— Я могу надеятся на наше сотрудничество?

— Разумеется, но мои возможности сильно ограниченны.

— Как и мои. — улыбнулся я. — Но разве это мешает нам пытаться?

Часть 2

Глава 8

28 августа 1892 года. Санкт-Петербург

Я стоял на пороге приюта для неизлечимо больных. И мне было страшно. Жутко просто.

Здесь, за дверью находились те, кто умирал от чахотки.

И что-то иррациональное буквально сковывало меня, не давая войти. До смешного. Казалось — шагни за порог, и я вновь окажусь смертельно болен без всякой надежды. А то чудесное исцеление, которое со мной случилось, станет лишь наваждением, лишь сном… как и вообще все, что со мной происходит.

Так-то я умер.

Уже.

Там — в прошлой жизни. Вполне это осознавал и смерти не боялся. Воспринимая это все действо как переход. Меня пугала не смерть, а эта необходимость умирать медленно и мучительно, вся эта обстановка отчаяния и обреченности.

Фу.

Мерзость.

А так… мне, конечно, сильно рефлексировать не удавалось на эту тему, но время от времени я все же возвращался к философскому вопросу: «Зачем я здесь?»

С научной точки зрения к вопросу я и вообще подступиться не мог. Поэтому решился окунуться в дебри богословия.

Одни религии говорили о том, что после смерти человек оказывается в лучшем мире. Но это все вокруг едва ли можно было назвать раем. Да чего и говорить — там, в прошлой жизни, мой уровень комфорта и возможностей был не в пример выше, чем тут. Даже несмотря на статус великого князя.

Адом, впрочем, это тоже едва ли можно назвать.

Тогда что?

Перерождение? Обычно его подают как рождение заново без памяти о прошлой жизни. Здесь тоже не бился дебет с кредитом.

Тупик.

Однако я где-то читал, что человеку невыносимо жить, если он для себя не может сформулировать целостность и связность собственного прошлого. И это прям очень ощущалось. Давило. Угнетало даже. Поэтому я решил слепить себе кадавра для самоуспокоения — приняв эту новую жизнь как своеобразное чистилище из анекдотов.

Зачем?

Чтобы окончательно определиться с исходом. На чем и успокоился. Однако приближаться к таким вот местам, вроде этого приюта неизлечимо больных почему-то боялся.

Прямо до трясучки.

И ничего с этим поделать не мог. Хотя вроде бы и самоконтроль, и воля мои были на уровне…

— Я могу вам чем-то помочь, — произнес усталый мужской голос откуда-то из-за спины.

Я обернулся и увидел человека в церковных одеждах. Приют-то был при Андреевском соборе, что на Васильевском острове.

— Это ведь приют для чахоточных?

— Все верно. Он самый.

— Я хочу поговорить с кем-то, кто заведует этим всем?

— Прошу за мной.