Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Видимость быстро падает. Скоро мне придется идти едва ли не на ощупь.

«Если мы не доберёмся до станции до темноты, — думаю я, — то потеряемся окончательно. И, в этой метели, без ориентиров, мы будем кружить до тех пор, пока не сдохнем от усталости и холода».

Я привязываю веревку за пояс и делаю шаг в сгущающуюся вокруг меня темень.

Сразу же проваливаюсь в наст и с трудом выдираю ногу.

Следующий шаг, и так, всё время по прямой, никуда не сворачивая. Держа в голове образ, где солнце находилось в последний раз, чтобы идти в верном направлении.

Первые сто метров даются мне с боем. Ноги уже не чувствуют под собой твердой поверхности, будто я ступаю по болоту. Руки дрожат так, что их едва не сводит судорогой.

Я делаю следующий шаг. Ещё один. И ещё.

Ветер завывает вокруг меня, как стая голодных волков. Метель бьёт в лицо, справа, слева, справа, слева.

Стегает меня, точно плетью, едва не разрывая одежду.

Холод пробирает до самых костей, до самого нутра, а впереди не видно ни зги, как если бы я погружался в бездонный омут. И только подергивание веревки говорит мне о том, что позади меня еще остались живые.

Мне на ум приходит идея, что, случись на земле атомная война, так бы могла выглядеть ядерная зима в её самом инфернальном варианте. Только радиации не хватает.

И я иду вперед, едва держась на ногах.

Каждый шаг, как рывок из вязкой трясины. Ступни уже оледенели. Пальцы, будто деревянные.

Каждый вздох отзывается острой болью в легких, будто в них разом вонзают сотни иголок, и это превращается в настоящую пытку.

Шаги уже не считаю. Это — бесполезно. Сознание, как в тумане. И я уже не уверен, прошел я сто или двести метров.

Время для меня потеряло всякий смысл. Есть только лёд, ветер и безумная усталость.

В голове стучат мысли:

«Ещё шаг! Ещё один! Давай! Нельзя останавливаться! Остановиться — значит упасть. Упасть — значит замёрзнуть!».

Если так тяжело мне, то представляю, каково ребятам, которые тащат носилки.

И я пробиваюсь вперед, едва ли не разгребая снег руками, как… вдруг...

Рывок! Второй!

Я останавливаюсь.

Поворачиваюсь, и, до рези в глазах всматриваюсь в сумрак, ожидая прихода Бати.

Кстати, вот и он. Выныривает из тьмы, как призрак. Весь в снегу. Пригибается под порывами ветра и держится за веревку правой рукой.

Поравнявшись со мной, Батя останавливается.

— Ну, как там ребята? — спрашиваю я его, стараясь перекричать шум ветра.

— Пойдет! — отмахивается он. — Давай, мой черед тянуть!

Я отвязываю веревку. Пальцы меня не слушаются. Это — всё равно, что распутывать проволоку.

Наконец, мне это удаётся, и я протягиваю ему привязь.

Батя берёт веревку. Начинает обматывать её вокруг пояса. Замирает и, внезапно, спрашивает меня:

— Сколько нам ещё осталось?

В его интонации я улавливаю двоякость.

Или он спросил, сколько нам еще пробиваться сквозь снег. Или же он хочет узнать, сколько мы еще протянем, пока вконец не замерзнем.

— Не знаю, — отвечаю я, включив фонарик, и посветив на циферблат наручных часов, — уже сбился со счета. Но, судя по тому, сколько мы уже ковыляем, больше половины пути мы уже прошли. Думаю, еще около часа, даже меньше, и мы выйдем на станцию.

— А если не выйдем? — парирует Батя. — Что, тогда?

— Сдохнем! — злюсь я. — Мы, или выживем, или нет, третьего не дано!

— Спасибо за честность! — усмехается Батя, и мне совершенно не нравится его настрой. Идти вперед с такой мотивацией, это означает похерить всё дело, толком его не начав.

— Послушай! — я выключаю фонарик и кладу руку на плечо Бати. — Я ещё не устал. Давай, возвращайся, а я пойду дальше.

— Валяй! — равнодушно отвечает мне Батя. — Всё одно нам подыхать!

— Кончай ныть! — рявкаю я. — Мы дойдём! Я так сказал!

— Как скажешь, Глеб! — отмахивается от меня Батя, и уже разматывает веревку, как, внезапно, дикий ветродуй прекращается. Небо немного проясняется, и мы, из метели, как бы мгновенно перемещаемся в относительно спокойную погоду. Спокойную, по меркам Антарктиды конечно. Ветер всё ещё наяривает так, что заставляет тебя проклясть всё на свете, по-прежнему швыряя комья снега тебе в лицо.

Я уже сталкивался с таким явлением, связанным с резкой переменой атмосферного давления и переходом воздушных масс, так сказать, в другой эшелон.

Это может продлиться, буквально, несколько минут, и всё вернется на круги своя. Или же метель, на самом деле, пошла на убыль, и нам реально подфартило.

Вот только холод никуда не делся, и, хотя ветер уже не пытается содрать с нас кожу заживо, а видимость увеличилась метров до десяти, опасность обморожения велика, как никогда.

— Ну, что, Глеб, везуха? — говорит мне Батя. — Еще побарахтаемся?

Его настроение меняется также быстро, как и погода. И это для меня ещё один тревожный знак.

— А то! — улыбаюсь я ему сквозь маску.

Едва я это произнёс, как Батя, глядя куда-то за меня, вскидывает руку, и показывает, на что-то пальцем, что находится у меня за спиной.

И даже сквозь узкие прорези в его маске, запорошенной снегом, я замечаю, как расширились его глаза.

— Глеб!.. — голос Бати доносится до меня сквозь ослабевшие завывания ветра. — Смотри!

— Что?! — резко спрашиваю я, и поворачиваясь.

— Там… — он указывает рукой вперед. Его голос дрожит, и явно не от холода. — Ты ничего не видишь?

Я вглядываюсь в сумрак, туда, куда показывает Батя. Сначала ничего не замечаю. Только сплошную белую круговерть, снег и вихревые потоки. Но... потом… на мгновение, между разрывами в хмари, мне кажется, что на фоне снежной пелены, метрах в тридцати-сорока от нас, проступают какие-то серые фигуры, похожие на людей.

Фигуры стоят и не двигаются.

Нечёткие. Размытые. Они напоминают призраков.

Это точно не может быть естественным образованием, вроде ледяного заструга, волею случая получившего такую форму.

И они, будто наблюдают за нами!

Жидкий холод, о котором я уже позабыл, вновь пронзает меня насквозь, как копьём.

Бац!

И на меня накатывает леденящий ужас, как при встрече со сверхъестественным явлением, которому мой прагматичный разум отказывается дать рациональное объяснение.

Это чувство проходит за секунду. Я беру себя в руки и стараюсь думать, как ученый и врач.