Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Мы снова идём сквозь снег.

Шаг.

Второй.

Третий.

Мы следуем за Батей, как привязанные.

Верёвка между нами, то натягиваются, то вновь ослабевает. Пульсирует, точно жилка, которая, вот-вот оборвётся.

Идём дальше, проваливаясь в наст и стараясь не думать, что поджидает нас в темноте.

Фигуры всё ближе. Уже можно различить их очертания. Серые тени на фоне снега.

Высокие.

Прямые.

Похожие на человеческие, но, с каким-то изъяном. Уродством, даже деформацией.

Но это — не точно. Возможно, мне это просто показалось и, из-за искажения пространства в темноте, я наделил их теми чертами, которых у них нет?

Кто знает, кто знает...

Честно признаться, мне совсем не хочется сейчас узнавать, с чем мы столкнулись. Сейчас я хочу только одного — тепла и горячего питья, чтобы растопить весь тот лёд и мороз, который вбила в моё нутро Антарктида.

А ещё — защиты от этого долбанного пронизывающего ветра, пусть даже и в виде тонких стен жилых бараков на станции.

Мне кажется, что этот заунывный вой вихрей будет преследовать меня до конца моей жизни. Главное только, чтобы здесь не окочуриться, вот так, стать перемороженным мясом, которое никто и никогда не найдёт.

Я гоню эти мысли прочь, и полностью концентрируюсь на настоящем.

Не отрываю взгляда от спины Бати.

Снова считаю шаги, чтобы прикинуть расстояние до станции.

Раз.

Два.

Три.

Неожиданно, ветер утихает. Буквально на несколько секунд, и, в этом промежутке ирреальной тишины для Антарктиды, я слышу странный звук. Какое-то гудение. Похожее на вибрацию, быстро распространяющуюся в воздухе.

Я озираюсь по сторонам. Ребята идут также, как и шли. Молча. Уткнувшись взглядами в наст, словно весь остальной мир вокруг них перестал существовать. Включая и фигуры, которые всё ближе и ближе к нам.

«Интересно, — думаю я, — этот звук слышу только я, или и остальные тоже?»

Батя же не останавливается. Прёт прямо, как танк. И мы идём за ним.

Я смотрю в сторону. На эти призрачные силуэты.

Расстояние сокращается, а они, по-прежнему, стоят, как истуканы. И я уже начиню сомневаться, а живые ли эти существа?

Может быть это на самом деле оптическая иллюзия, вызванная запредельной усталостью и недостатком кислорода. Мы же тут все, как полупридушенные. Вот нам и чудится всякое странное.

«Или же… — и я холодею от этой мысли, — эта такая форма жизни, физиологию которой и способы выживания при сверхнизких температурах мы, пока, просто не можем постичь?»

Сомневаюсь, что во льдах Антарктиды могла бы существовать неизвестная наука цивилизация или реликтовые особи, дошедшие до нас с незапамятных времён.

Здесь нечего жрать. От слова совсем. Не могут же эти твари вести подледный образ жизни, прокапывая в толще слоя этого континента туннели, чтобы есть снег?

Питание нужно всем, даже микроорганизмам, не говоря уже о существах размером с человека.

У них, что, иной метаболизм? Откуда они черпают энергию? Не из солнечных же лучей, которых здесь кот наплакал.

Нет. Всё не то! Как говорил мой преподаватель микробиологии, которого мы, за глаза, называли Колом, потому что сдать экзамен у него было практически невозможно: «Всегда ищи самое просто решение! Оно же и окажется верным!».

Так вот, я отметаю теорию с древней формой жизни, и думаю, что существа, которых мы здесь увидели, это — полярники с «Восточной».

Вот только, что же могло с ними случится, чтобы они превратились вот в это?

Этому нет ни одного рационального объяснения. Какой-то феномен! Они живые, вопреки всему! Этого просто за гранью, чтобы теплокровное существо могло существовать при сверхнизких температурах без всякой защиты, типа меха, прослойки из толстого слоя подкожного жира или хорошо утеплённой одежды.

Это невозможно даже на клеточном уровне!

Человек, в среднем, на семьдесят процентов состоит из воды, большая часть которой находится в крови, легких, желудке, кишечнике, головном мозге и в мышцах.

При замерзании жидкости она кристаллизуется, увеличивается в размерах и просто разрывает все внутренние органы и сосуды изнутри.

С этим то и связана основная проблема со сверхдальними космическими перелетами. Все попытки заморозить человека, погрузить его в анабиоз, чтобы потом разморозить, и он снова мог жить, были неудачными. Точнее, на сколько я знаю, все попытки провернуть такое на мышах и крысах, а за затем и обезьянах, приводили к гибели подопытного.

Единственный вариант, который, чисто теоретически, мог бы сработать, то это — заменить кровь, и, вообще все жидкости в организме на некую субстанцию, которая не замёрзнет при сильном охлаждении.

А для этого нужно, сперва, обезводить тело, так сказать, произвести его полную дегидратацию, лишить воды, и, только потом, ввести это незамерзающее вещество, что-то вроде антифриза.

Это если посмотреть на ситуацию, в которую мы попали, с одной точки зрения, а с другой...

Я, краем уха, на уровне слухов, циркулирующих в научной среде, слышал о неком проекте «Заря». В рамках которого ученые искали способы расширить адаптационные возможности человеческого организма в условиях агрессивной внешней среды.

Представляете, солдат или колонизатор отдаленных планет, который не устает, не мёрзнет на холоде, практически не нуждается в сне, силён, как бык, и легко адаптируется к самым суровым условиям существования.

«А что, если, — думаю я, — это и было сутью этого секретного эксперимента, который решили провернуть в условиях Антарктиды на «Восточной»? Здешний климат для этого подходит идеально.

Что, если им это удалось осуществить в том закрытом модуле в виде «бублика»? Вот только, что-то пошло не так. Возникли побочные эффекты и, поэтому, сюда отправили нас, на разведку, и, видимо, уже списали в расход.

Поэтому Зорин нихрена мне и не говорит! Это многое объясняет в его поведении! И он знает, что это за силуэты. Часть выжившей команды со станции. Вот только назвать их людьми уже невозможно. Особи!

Неужели подобная участь ждёт и нас? И мы сами суём свои головы в раскрытую пасть льва!»

И... Я опять ушел в сторону от главного.

Смотрю прямо перед собой.

Фигуры всё ближе.

До их пересечения с нашим курсом десять метров. Пять!

Напряжение нарастает, и эта нервозность, как вирус, передаётся остальным, будто пробегает по связывающей нас веревке.

Моё сердце готово выскочить из груди, а дыхание перехватывает на морозе.

Один!

Батя проходит мимо них первым.

Мы следуем за ним. Стараюсь не смотреть в сторону тварей, чтобы не спровоцировать их атаку.

Только ловлю боковым зрением эти жуткие, в своей неподвижности, силуэты. Они не шевелятся. Непонятно, дышат ли они вообще.

Подробностей, что они из себя представляют, тоже не рассмотреть.