Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Ветер свистит в ушах. Мороз пробирает до костей.

«Три… четыре… пять, — считаю я про себя шаги после того, как мы прошли мимо этих существ. — Шесть, семь, восемь».

Я, чуть оборачиваюсь. Они остаются на месте. Всё так же стоят, глядя, то ли на нас, то ли куда-то вдаль, как древние истуканы с острова Пасхи.

— Прошли, — шепчу я сам себе. — Одним делом меньше.

Гляжу на ребят. Они тоже идут, не поворачивая головы.

— Не расслабляться, — бросаю я им. — Впереди станция!

Никто мне не отвечает.

Мы перешли грань, отпущенную человеку его физическими возможностями, и дальше идём лишь запредельным усилием воли.

Ветер снова нарастает, но теперь, он будто толкает нас в спины, как бы стараясь нам помочь поскорее смотаться от этих фигур.

Впереди маячит «Восточная».

Огонь на станции уже не горит. Да он нам и не нужен. Все видно и так.

Серые безжизненные контуры жилых, научных и хозяйственных блоков с высоченной вышкой радиосвязи, отливающей серебром из-за наледи на ажурной металлической конструкции и тросовых растяжках.

Как я и предполагал, мы вышли к станции со стороны взлетно-посадочной полосы.

Нужно будет сразу забрать часть раскиданных на ней припасов. Всё, что сможем унести. За остальным вернемся позже. Когда запустим дизеля и, хоть немного, согреемся и обустроимся в одном из блоков.

Мы идём. Задыхаемся. Тащим носилки с Евгеном из последних сил, и только осознание того, что мы почти на месте, не дает нам упасть в снег замертво.

Фигуры остались позади. Там, в темноте, будто сама Антарктида ожила и пожрала эти тварей.

Ну, и хрен с ними! Туда им и дорога!

Мы доходим до края взлетки.

— Нам ещё немного осталось! — говорю я ребятам, и ноги сами собой несут нас туда, откуда мы начали свой путь после падения самолета.

В этот момент, пурга резко прекращается, будто кто-то нажал на кнопку и выключил это природное явление.

Ветер тоже утихает, а сквозь прореху в небесной хмари выглядывает полный диск луны, который взирает на нас бледным лицом мертвеца.

Призрачный лунный свет тотчас разгоняет тьму и серебрит снег, заставляя бежать по нему мириады искрящихся вспышек.

Эти вспышки бегут всё дальше и дальше, подсвечивая станцию, как при новогодней иллюминации, и мы теперь отчётливо видим «Восточную», до которой осталось всего ничего.

— Ну, хоть, что-то хорошее, — говорю я сам себе, и делаю следующий шаг.

Вдруг, Батя поднимает руку и резко останавливается. Остальные тоже замирают.

Я прохожу разделяющие нас несколько шагов, и встаю рядом с КВС, который смотрит себе под ноги.

— Глеб… — его голос заметно дрожит. — Смотри!

И Батя вытягивает руку, пальцем показывая на нечто такое, во что я отказываюсь верить первые несколько секунд.

Я вижу следы!

Вереницу из одиночных отпечатков босых человеческих ног, которые тянутся из глубины ледового поля в сторону станции.

Судя по глубине следов этот... у меня язык не поворачивается назвать это нечто человеком, явно небольшого веса. Раз наст выдержал вес тела и не провалился слишком сильно.

Существо было одно. Шло быстро. Уверенно. Явно зная, куда оно направляется. И прошло оно, совсем недавно. Следы еще не замело снегом, и они отчетливо выделяются на первозданном насте.

— Как думаешь, — почему-то шепотом спрашивает меня Батя, — что это такое?

— Человек! — резко отвечаю я.

— Ты... — Батя запинается, — рехнулся?! По-твоему, что, эта тварь разгуливала здесь босиком в минус семьдесят градусов? Без обуви и без одежды? В антарктическую метель?! Это же — невозможно!

— Ты видишь тоже самое, что и я, — быстро говорю я Бате. — Это — следы босых человеческих ног! А я привык доверять своим глазам!

К нам, на нашу перепалку, подтягиваются остальные.

Ребята тоже смотрят на следы, и также, как и я, не верят в то, что они видят. А поверить придётся!

Первым молчание нарушает Дед:

— Это что еще за херня? — спрашивает он меня.

— Следы, — цежу я, — человеческие.

— Вижу, что не белого медведя! — злится Дед. — Тем более, они здесь не водятся! В этой части Антарктиды вообще ничего не водится!

— Кроме людей! — бросаю я.

Обстановка накаляется. Мы все взвинчены до предела и, достаточно небольшой искры, чтобы всё здесь влетело к чертям собачьим!

— Погодь! — в разговор вступает Зорин. — Док, — обращается он ко мне, — ты можешь объяснить это с точки зрения науки?

— Нет, — я мотаю головой, — нужно хотя бы увидеть, с чем мы столкнулись. А так, это — гадание на кофейной гуще. Хотя!

Я наклоняюсь. Сажусь на корточки рядом со следами. Пристально смотрю на них. Затем выуживаю из кармана фонарик. Раскрываю нож и тычу лезвием в след, чтобы не дотрагиваться до него рукой, пусть даже и в перчатке.

— Глеб! Ты чего? — спрашивает меня Батя.

Я ему не отвечаю, и продолжаю изучать следы.

Вытаскиваю из отпечатков лезвие. Подношу его поближе к глазам. Свечу на сталь фонариком и поднимаюсь.

— Глядите! — обращаюсь я к ребятам. — Это — весьма любопытно!

Они сгрудились вокруг меня, даже Валёк, Кимчи и Павел с Ильёй, продолжая удерживать носилки. И я им показываю, что по лезвию ножа медленно стекает полупрозрачная слизь с беловатыми прожилками. Маслянистая субстанция с резким, уксусным запахом, который можно ощутить даже на ветру, если, как следует, принюхаться.

— И.… — тянет Дед, — что мы должны понять?

— Я могу только предположить, — начинаю я, — скорее всего это существо, — я намеренно избегаю слова «человек», ибо это уже им не является, — покрыто слизью, как внешней оболочкой. Что-то вроде защитного кокона, как у лягушек, когда они впадают в спячку зимой или пережидают сезон засухи. Этот слой защищает эту особь от ветра и холода, хотя, убейте не знаю, как это вообще возможно и работает.

— Этого не может быть! — начинает причитать Валек. — Этого просто не может быть!

— Заткнись! — рявкает на него Дед.

Но Валек всё не унимается и голосит дальше, что порядком действует нам на нервы.

— Нужно остаться здесь и дождаться помощи! — тараторит Валек. — Мы уже несколько часов не выходили на связь! И самолёт обратно не вернулся! На базе должны были уже всполошиться и послать сюда