Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

— Мерки его сиятельства, — сказал он.

Молодой открыл тетрадь на заложенной странице и назвал цифру. Портной снова приложил ленту.

Илларион Петрович подошёл ближе.

— Ошибка? — спросил он.

— Нет, ваше сиятельство.

Портной измерил грудь, затем талию. После каждой мерки молодой заглядывал в тетрадь и называл цифру.

— Здесь немного убрать. В груди отпустить. Правый рукав укоротить.

Портной снова проверил плечи.

— Плечи трогать не придётся.

Он измерил рост, дождался очередной цифры из тетради и посмотрел на нас обоих.

— Ваше сиятельство, позвольте вас на минуту.

Илларион Петрович подошёл ко мне. Портной поставил нас рядом перед большим зеркалом и отошёл. Я посмотрел на отражение. Илларион Петрович был суше. У меня шея была чуть длиннее и тоньше. Двадцать с лишним лет разницы тоже никто не отменял. Но рост, длина рук и общие пропорции совпадали настолько близко, что новый костюм князя уже сейчас сидел на мне почти по фигуре. Я перевёл взгляд с отражения князя на своё. Глаза Алексей получил от матери — Илларион Петрович уже успел это заметить. А ростом и сложением Ветров, похоже, пошёл в отца — в настоящего.

Седоватый собрал ткань у меня на талии.

— Здесь уберём, — сообщил он. — В плечах оставим. Рукав поправим.

Илларион Петрович ещё несколько секунд смотрел в зеркало.

— К завтрашнему вечеру сделаете? — уточнил он.

— Будет готово, ваше сиятельство.

Князь кивнул.

— Тогда оставляю вас.

Он ушёл. Через десять минут я обнаружил, что слова «почти трогать не придётся» совершенно не означают «быстро». Фрак сняли, мелом поставили на нём метки и снова надели фрак на меня. Седоватый заколол ткань у талии, отошёл, вернулся и переставил булавку. Потом занялся правым рукавом.

С рукавом отношения сложились хуже. Портной подколол его, осмотрел, вынул булавку и снова сделал замер. Через несколько минут повторил всё ещё раз. После фрака настала очередь жилета, потом брюк. Мне велели пройти по комнате, повернуться одним боком, другим, поднять руки.

Когда я в очередной раз оказался перед зеркалом, седоватый снова поправлял тот же рукав. Обычно к бесконечным булавкам, поворотам и придиркам к рукавам прилагались кофе, удобное кресло и внушительный счёт. Здесь из привычного набора сохранились только придирки. Порадовало, что счёт на этот раз предназначался не мне.

* * *

На следующий день костюм меня ждал в той же комнате. Исчезли мел, ножницы и булавки, а вместе с ними и оба вчерашних мучителя. Я переоделся. Фрак хорошо сидел в плечах и талии, рукава были нужной длины. Жилет и брюки тоже подогнали по фигуре.

Я повернулся перед зеркалом и поднял правую руку. Рукав выглядел совершенно обыкновенно. После вчерашнего это казалось почти неблагодарностью с его стороны.

Семнадцать лет сценической жизни приучили меня проверять одежду в движении. Я прошёл несколько шагов, сел, снова встал, повернулся боком. Костюм нигде не тянул и не стеснял движений.

Илларион Петрович вошёл уже одетым для выезда. Он подошёл ближе и оглядел меня. Достал из кармана небольшой футляр.

— Алексей Николаевич, я хочу дать вам ещё одну вещь.

Он открыл футляр. На тёмной подкладке лежал золотой перстень с печаткой.

— Этот перстень я носил в молодости, — сказал князь.

Он показал рукой тот, что был на нём сейчас.

— Это отцовский.

Я взял кольцо. Увидел на печатке герб Неретинских.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Наденьте его сегодня, — попросил он.

Я попробовал надеть кольцо. На указательный палец оно не прошло, на среднем село как раз.

Внизу хлопнула дверь, послышались голоса.

— Пора, — сказал князь.

Мы спустились. Сергей Петрович с женой уже ждали в передней. Сергей Петрович повернулся к нам и почти сразу заметил кольцо. Его взгляд задержался на моей руке, потом поднялся к лицу брата.

— Илларион?

— Я так решил, — ответил Илларион Петрович.

Из передней сообщили, что экипажи поданы.

* * *

Илларион Петрович поднялся по ступеням первым. Я пошёл следом. В передней было тесно. Служители принимали шинели и шубы, уносили их за перегородку и возвращались за следующими. Мужчины снимали перчатки, дамы поправляли накидки и причёски перед зеркалом у лестницы. Пахло воском, духами и нагретой шерстью. Сверху доносились голоса; время от времени общий гул перекрывал смех, потом снова сливался в однородный шум.

Сергей Петрович встретил нас на площадке второго этажа.

— Алексей Николаевич, вы ведь помните наш разговор за ужином? — спросил он.

— Разумеется, — ответил я.

Сергей Петрович улыбнулся.

— Тогда я спокоен.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Я тоже на вас рассчитываю.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Речь будет.

Сергей Петрович распахнул дверь в зал. После передней с её шубами, лакеями и теснотой помещение показалось огромным. Под высоким потолком горели люстры. В зеркалах между окнами повторялись ряды свечей, блеск эполет, светлые платья, лица. Возле стен стояли кресла и стулья; часть гостей уже сидела, остальные разговаривали группами у окон и между рядами.

Мужская половина зала была преимущественно тёмной. Военные мундиры (зелёные, синие, почти чёрные при свечах) перемежались гражданскими. На груди у пожилых офицеров виднелись орденские кресты и медали. У одного через плечо шла лента, другой опирался на трость и слушал собеседника, чуть выставив вперёд плохо сгибавшуюся ногу. Рядом стояли молодые офицеры: узкие талии, высокие воротники, начищенные сапоги, ещё не потускневшее шитьё.

Штатское платье было сдержаннее: чёрные и тёмно-синие фраки, белые галстуки, светлые жилеты, золотые цепочки часов. У нескольких штатских на груди тоже были награды.

Дамы добавляли залу цвета. Светлые и тёмные шелка, ленты в волосах, кружева, серьги и ожерелья вспыхивали всякий раз, когда женщина поворачивала голову к собеседнице. У молодых чаще встречались цветы в причёсках; дамы постарше предпочитали драгоценности. Веера держали в руках или на коленях и лишь изредка раскрывали.

Возле окна беседовали трое пожилых военных. Чуть дальше две дамы рассматривали только что вошедшую пару. Молодой офицер уступил кресло женщине в тёмном платье и остался стоять за её спиной. Некоторых из собравшихся я уже видел. Других я узнал не сразу и лишь после некоторого раздумья вспомнил, где их встречал: на губернском балу.

Когда мы вошли, стоявшие у дверей обернулись. Последовали поклоны. Илларион Петрович отвечал на приветствия и шёл через зал. Сергей Петрович держался немного в стороне, несколько раз задерживался возле гостей и снова догонял нас.

Мы остановились у небольшого стола, установленного перед собравшимися: на нём лежали бумаги, рядом — чернильница