Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

Я осмотрел зал ещё раз. Среди собравшихся было немало людей возраста Иллариона Петровича и старше. Одни в 1812 году были ещё детьми или совсем молодыми, другие встретили войну уже взрослыми. На груди у нескольких пожилых военных блестели награды.

Сергей Петрович подошёл ближе.

— Можно начинать, — произнёс он.

Илларион Петрович посмотрел на меня, спросил:

— Готовы?

— Да, — ответил я.

Илларион Петрович слегка коснулся моего плеча.

— Тогда удачи, Алексей Николаевич, — сказал он.

Сергей Петрович улыбнулся.

Илларион Петрович направился к собравшимся. Разговоры начали стихать ещё по мере его приближения. Сначала обернулись те, кто стоял ближе. Затем один за другим замолкали остальные. Стоявшие у окон подошли ближе, несколько мужчин заняли свободные места. Последние голоса смолкли у дальней стены. Князь остановился перед залом.

— Милостивые государи!

Он подождал, пока к нему повернутся те, кто ещё устраивался на местах, и продолжил:

— Благодарю вас за то, что вы откликнулись на моё приглашение и приехали сегодня. Рад вас всех видеть. О том, ради чего мы здесь собрались, вам сейчас расскажет мой сын, Алексей Николаевич Ветров.

Несколько человек сразу повернулись в мою сторону. В первом ряду один мужчина наклонился к соседу. В глубине зала скрипнуло кресло. Илларион Петрович отступил на шаг. Я вышел вперёд. Остановился перед собравшимися.

В первых рядах сидели пожилые военные, рядом с ними — несколько неюных дам. За ними виднелись белые воротники, мундиры и тёмные фраки. У стены стояли несколько молодых офицеров. Среди них я заметил Сабурова — тот смотрел на меня пристально, не без удивления. Я обвёл взглядом зал.

— Милостивые государи, — произнёс я, — со дня, когда неприятель перешёл русскую границу, прошло двадцать девять лет…

* * *

— … Двадцать девять лет — срок большой для человеческой жизни и ничтожный для истории. Ещё живы люди, которые помнят тот год не по книгам. Ещё можно услышать голос человека, который видел уходившие полки, провожал ополчение, ждал известий, встречал вернувшихся. Ещё хранятся письма, написанные в дороге и на квартирах, свидетельства о службе, наградные бумаги. Ещё есть у кого спросить, откуда взялась старая рана, почему столько лет хранится потемневшая медаль, кому принадлежал портрет человека в мундире, висящий в дальней комнате.

Ещё можно спросить. Но именно поэтому мы слишком легко откладываем этот вопрос. Нам кажется, что времени много. Что письмо пролежало в столе тридцать лет и пролежит ещё тридцать. Что отец рассказывал эту историю десятки раз и расскажет снова. Что старая тётушка всегда помнила, в каком полку служил её брат. Что имя, известное всей семье, невозможно забыть.

А потом однажды спросить будет уже некого. Сначала уходит тот, кто помнил всё. После него остаются дети. Они помнят главное: отец был на войне, был ранен, дошёл до Парижа, вернулся домой. Им ещё знакомы имена его товарищей, они ещё знают, откуда пришло то или иное письмо.

Потом остаются внуки. Они знают меньше. Дед служил. Дед воевал с французами. Дед получил медаль. Ещё через поколение остаётся: «Кажется, прадед воевал в двенадцатом году».

А потом при переезде потеряется письмо. После раздела имущества одна бумага оказывается у одного наследника, другая — у другого. Старую тетрадь выбрасывают, потому что никто уже не понимает, чьей рукой она написана. С портрета смотрит офицер, чьё лицо знакомо всей семье, а имени его никто назвать уже не может.

Так исчезает память. Не громко. Не в один день. Никто не принимает решения забыть своего отца или деда. Просто одна подробность уходит за другой, пока от человека, который жил, любил, боялся, терпел холод, кровь и голод, шёл под выстрелы и вернулся домой — или остался лежать далеко от него, — не остаётся нескольких слов.

И это происходит уже сейчас. Мы умеем помнить великих. Мы знаем имена Кутузова и Багратиона, Барклая-де-Толли и Раевского. На Бородинском поле уже стоит памятник русским воинам. В Москве возводится храм, задуманный в память избавления России. Государство сохраняет память о великой войне, и так должно быть.

Но войну выиграли не одни великие имена. За каждым полководцем стояли тысячи людей, имена которых никогда не войдут в учебники. Офицеры и нижние чины. Дворяне и мещане. Ополченцы. Сыновья купеческих семей. Чиновники, оставившие службу ради армии. Люди, о которых знали их полк, их рота, их соседи и их дом.

Среди них были наши земляки. Они вышли отсюда. По этим улицам они ехали к месту сбора. В этих домах их провожали матери, жёны и дети. Сюда приходили их письма. Здесь ждали известий после Бородино, после отступления французов, после заграничных походов. Сюда вернулись те, кому выпал жребий вернуться.

Мы гордимся победой России. Но я хочу спросить нас о другом. Что знает наш город о своих людях, которые эту победу принесли?

Если сегодня положить на этот стол чистый лист и написать сверху: «Наши земляки — участники Отечественной войны и последующих походов», — сумеем ли мы заполнить его? Не несколькими известными фамилиями. Не именами тех, чьи семьи достаточно заметны, чтобы их ещё помнили. Всеми именами.

Сможем ли мы назвать офицера, который вернулся сюда после ранения? Ополченца, который оставил семью и ушёл вместе с другими? Человека, который дошёл до Парижа и потом ещё двадцать лет спокойно жил на соседней улице? Того, кто не вернулся и чьё последнее письмо до сих пор, возможно, лежит в семейных бумагах?

Сегодня — уже не сможем. Прошло всего двадцать девять лет, а список уже неполон. Вот что страшно. Не то, что однажды забудут нас. С этим каждый человек должен примириться. Страшно другое: мы ещё можем сохранить эти имена и уже начинаем их терять.

Через десять лет станет труднее. Через двадцать — многие вопросы останутся без ответа. Потом придут люди, которые захотят восстановить прошлое, откроют архивы, начнут искать бумаги и обнаружат пустые места там, где сегодня достаточно войти в соседнюю комнату и спросить старого отца: «Как его звали? Где он служил? Расскажи ещё раз».

У нас есть редкая возможность сделать для будущего то, чего будущее уже не сможет сделать для себя. Собрать имена сейчас. Пока живы свидетели. Пока сохранились бумаги. Пока семейная память ещё может дополнить официальный документ.

Поэтому мы предлагаем поставить в нашем городе обелиск в память земляков, участвовавших в Отечественной войне 1812 года и в последующих походах русской