Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

не знает, за это время оно может обнаружиться. Допустим, прежний брак, запрещённая степень родства или другое обстоятельство, при котором венчать нельзя. Человек, которому это известно, должен сообщить духовенству.

Он постучал пальцем по краю стола.

— Одного объявления могло бы оказаться мало, — сказал Илларион Петрович. — Человек пропустил службу, уехал, заболел — и ничего не услышал. Три оглашения дают время и приходу, и самим священникам.

Князь говорил уже совсем иначе. Усталость осталась на лице, а в глаза радостно блестели всякий раз, когда он упоминал Анфису или дату венчания.

— Пока идут оглашения, приготовят бумаги, — продолжил Илларион Петрович. — Нужно подтвердить всё, что относится к браку. Возраст, семейное положение, отсутствие запрещённого родства, необходимые разрешения. После третьего оглашения составят брачный обыск.

Я поднял брови.

— Обыск?

— Название осталось от старого значения слова, — сказал князь. — Полиция к нам не придёт. Священник составит запись и удостоверится по документам и свидетельствам, что препятствий к браку нет. Там же будет записано наше согласие.

Он улыбнулся и пояснил:

— Я так и подумал, что слово «обыск» после Америки может вызвать у вас лишние вопросы.

— После Америки оно вызывает именно эти вопросы, ваше сиятельство, — заверил я.

— Тогда я предупредил вовремя. После третьего оглашения обыск закончат. Если всё окажется в порядке, двадцать седьмого октября нас обвенчают.

Я повернул голову к календарю возле двери. Сегодня было одиннадцатое. От вчерашнего предложения до венчания выходило шестнадцать дней.

— Двадцать седьмого?

— Да, — сказал князь.

— Быстро.

— Мне тоже сперва так показалось. Потом я спросил себя, чего именно мы должны ждать? Анфиса Парамоновна согласилась. Я решение принял. Церковь оставляет нам две недели на оглашения и проверку. Добавлять к ним ещё месяц только ради более почтенного расстояния между предложением и свадьбой я смысла не вижу.

— Анфиса Парамоновна тоже? — спросил я.

— Согласна.

Илларион Петрович повторил:

— Завтра пройдёт первое оглашение. После него скрывать помолвку уже бессмысленно. Девятнадцатого будет второе. К этому времени большая часть бумаг должна быть готова. Двадцать шестого — третье, затем брачный обыск. Двадцать седьмого утром венчание в соборе.

Он назвал все эти события без шпаргалки. Судя по тому, сколько дел уже приходилось на ближайшие две недели, утро у него началось задолго до приезда ко мне.

— Я хочу, чтобы вы были на венчании, Алексей Николаевич, — сказал князь.

— Конечно, ваше сиятельство.

Илларион Петрович чуть подался вперёд.

— Я сейчас говорю не об обязанности. Мне самому это важно. Я хочу в тот день видеть рядом своего сына. И знать, что вы поддерживаете мой выбор.

— Буду, — заверил я.

Илларион Петрович кивнул.

За дверью снова заработал пресс. На столе передо мной задрожали бумаги.

— Ваше сиятельство, если вы не торопитесь, останьтесь на чай, — предложил я.

— С удовольствием, — ответил Илларион Петрович.

* * *

В воскресенье мастерская была закрыта. После обеда Сабуров приехал за мной и за первые же минуты успел сообщить две новости. Утром в соборе прошло первое оглашение о предстоящем браке Иллариона Петровича и Анфисы Парамоновны, а город уже занялся последствиями. Николай Аркадьевич успел услышать несколько версий ещё до того, как добрался до меня, и очень хотел поделиться ими за ужином. Через четверть часа я снова ехал с ним в ресторан при гостинице, куда он прежде возил меня знакомиться с офицерами.

По дороге Сабурова гораздо сильнее занимала другая тема. Он хотел знать, каково это — быть князем. Я объяснил, что остаюсь Алексеем Николаевичем Ветровым, княжеского титула у меня нет, и признание Илларионом Петровичем отцовства этого не изменило. Сабуров выслушал меня внимательно, согласился со всеми доводами и почти сразу поинтересовался, успел ли я почувствовать разницу между обычной дворянской жизнью и княжеской. Я повторил объяснение. После этого Николай Аркадьевич задумался над тем, полагается ли князю больше кланяться знакомым или, напротив, знакомым следует кланяться ему глубже.

В ресторане было уже многолюдно. У входа висели шинели, из зала тянуло табаком, жареным мясом и вином. За несколькими столами сидели офицеры, многие были знакомы мне по прежним вечерам. Сабуров провёл меня к своей компании и немедленно занялся распространением новости, хотя большинство присутствующих уже знало и о признании Иллариона Петровича, и о предстоящей свадьбе. Новым оказалось моё повышение. В изложении Николая Аркадьевича я ещё сохранял фамилию Ветров. Через некоторое время за дальним концом стола меня уже называли княжеским сыном. Позже это сократилось до молодого князя.

Я исправлял ошибку всякий раз, когда она добиралась до меня. Поправка держалась недолго. Сабуров подтверждал мои слова, а затем начинал очередной рассказ с того обстоятельства, что князь Неретинский наконец нашёл сына. Офицер, слышавший только вторую половину, уже интересовался наследством. Следующий получал готовую версию о наследнике. Вскоре выяснилось, что Илларион Петрович признал меня перед всем городом именно затем, чтобы передать мне имя, титул и состояние.

С точки зрения распространения слухов Николай Аркадьевич обладал редким даром. Он ничего не выдумывал намеренно. Он лишь каждый раз рассказывал событие немного яснее, полнее и достойнее самого события. Остальную работу выполняли слушатели. В рекламе за такой охват пришлось бы платить. Здесь я получил его бесплатно вместе с титулом, которого у меня не было.

К середине ночи все офицеры в ресторане уже знали, что я стал настоящим князем. Илларион Петрович, по той же версии, завещал мне всё своё имущество. Размер имущества рос по мере удаления рассказчика от нашего стола. Сначала речь шла об имениях, потом о домах, затем обо всём состоянии Неретинских. Московский Кремль в завещание не вошёл только по счастливой случайности. Он всё ещё принадлежал государю.

Сабуров, вопреки ожиданиям, не находил в происходящем особого веселья, хотя именно он первым запустил весь этот ход событий. Несколько раз он возвращался к вопросу о моём положении и пытался выяснить, что именно я теперь наследую. Я снова объяснял, что завещания Иллариона Петровича не видел и никаких оснований распоряжаться его имуществом у меня нет. Николай Аркадьевич принимал ответ, выпивал и минут через десять начинал обсуждать с другим офицером, какие имения разумнее оставить старшему сыну.

Ближе к ночи он отодвинул рюмку и наклонился через стол. Среди сегодняшних разговоров ему попалась фраза, которая уже успела пройти через несколько компаний. Первого автора Сабуров назвать не смог. В одном пересказе она прозвучала полностью: «На этой свадьбе каждый даст, что имеет: Хлудов — деньги,