Слабость духа - Мастер_Угвей

будто бы одного человека, до этого всю жизнь разделённого на две части и разбросанного по разным углам галактики, в один миг срастили вместе. Когда они встретили друг друга, им даже не требовалось обмениваться словами, потому как несмотря на разницу в своём происхождении, они оставались двумя головами одной гидры.

С тех самых пор жизнь Омегона завертелась с такой скоростью, что он едва ли поспевал за ней. Брат решил сохранить тайну наличия второго Двадцатого, однако всё равно использовал его при публичных выступлениях. Будучи мастером интриг, Альфарий просто физически не мог пройти мимо идеи использовать брата-близнеца для своих авантюр. И пусть сам Двадцатый едва ли разбирался даже в половине из них, но он не желал идти против первого родственника, встреченного им за долгие годы. Единственного, способного понять его и объяснить, чем они были.

Отец был второй личностью, которому Омегон желал задать вопросы о своём предназначении и существовании, вот только у судьбы было иное мнение насчёт этого. Не прошло и несколько лет после присоединения Двадцатого к Империуму, как тот начал крушиться под атаками сил Хаоса и настоящих демонов. И, как честно самому себе признавался Примарх, он до сих пор понятия не имел, чем они были. Даже вживую встретив порождения Эмпиреи они оставались для него какими-то жуткими ксеносами, но точно уж не «воплощёнными эмоциями», как их описывали эльдар. Омегон прекрасно разбирался в чувствах людей и ксеносов, а потому понимал, что не могли они все быть исключительно подобно мрачными.

Но в любом случае, пусть первые годы он с жадностью поглощал все знания и помогал своему брату «показываться» сразу в двух местах одновременно, он не успел затронуть эту любопытную тему и погрузиться в исследования Океана душ. А как галактику разделило на две части, было уже не до просвещения. Приходилось тратить каждую свободную секунду на сохранение остатков того, что человечество могло назвать своим последним бастионом в резко ставшем диком и небезопасном Млечном пути.

Годы жизни в качестве лидера остатков Альфа легиона, засевших в сегментуме Ультима, были любопытным опытом, но слишком уж выматывающим. Постоянно приходилось перебрасывать собственные силы из одной части космоса в другую, лишь бы разобраться со шпионами тёмных эльдар раньше, чем они сожгут остатки Ультрамара и сократят и без того немногие оставшиеся ресурсы. И так как без него не было и надежды даже выжить, приходилось держать в голове всю ту паутину интриг, которую Альфарий научился плести за последние две сотни лет.

Даже изредка разговаривая с Робаутом, Двадцатый понимал насколько последний ценил свою империю, отчего был готов на всё ради неё. А потому не мог не заметить, что эльдары пользовались этим, с каждым шагом всё сильнее уводя Гиллимана от идей Императора. Но так как сам Омегон едва ли разбирался в них, он ничего не делал с этим.

Куда сильнее его самого привлекли идеи разумной машины, назвавшей себя Ориканом. Видящий прошлое и будущее, тот множество раз намекал на то, что знает истинную сущность «Альфария», но никогда не говорил в открытую. И Омегон поддерживал образ своего брата, никогда не подтверждая слова изуверского интеллекта.

Это была забавная игра, которая однозначно бесила провидца, пребывавшего не до конца уверенного в своих пророчествах и вынужденного трактовать переусложнённые многоступенчатые планы Гидры, которые были понятны лишь Альфарию и никому более. Даже учитывая, что они думали практически идентичным образом, мастерство и опыт были одним из слабых мест самого молодого Примарха.

Желание доказать себя было вторым. Проведя всю свою жизнь в бесконечной погоне за чем-то, что можно назвать семьёй, и не имея ни единого шанса показать свои истинные таланты публике, в нём с каждым днём всё сильнее росло желание явить миру свой гений и свои навыки.

И хотя сам Омегон понимал, что Десятый лишь провоцировал слабые места Альфария на него самого, однако это всё равно не уменьшало эффективность удара. Феррус был первым после ксеносов-парий, кто смог раскрыть его маскировку, и это одно уже зажгло интерес в душе Двадцатого.

Возможность пролить кровь ксеносов самым прямым и примитивным путём была второй вещью, которую он жаждал. Готовность выйти под свет софит и показать себя в деле была той разницей между ним самим и Альфарием, всегда предпочитавшем прятаться в тенях. А потому Омегон взял своё Бледное копьё в руки и отправился прямиком в пламя битвы.

Двадцатый не обладал опытом участия в полномасштабных войнах, однако Примархи ближе к машинам, чем к людям, так как некоторые концепции буквально вписаны в их сущность. И сражения — были одной из этих вещей. Император очень постарался, чтобы умение драться было самой первой вещью, вписанной в их сознание. Именно поэтому он с лёгкостью разрывал даже сильнейших эльдар и ликвидировал самых могущественных чародеев прямо за мгновение до того, как они окончили бы свои чары.

И, как неожиданно признался себе Омегон, подобная битва лицом к лицу ему нравилась куда больше обычных медленных интриг. Особенно прекрасно было использовать смену внешности для принесения хаоса в ряды врага и мгновенных ударов в спины под ликом союзников. Двадцатый наслаждался каждым ударом и каждой пролитой каплей крови.

Но любая бойня кончается, и приходит время встречи с ликом «дьявола». Фулгрим встретил их без брони и не держа оружие в руках — казалось, он даже не считал их с братьями за угрозу. В своём дворце он явно выставлял себя в качестве могучего короля или целого императора, не волновавшегося от «смертных» пришедших за его головой. Именно поэтому встретив всю небольшую пришедшую армию, он с максимальным спокойствием произнёс всего одну фразу:

— Рад, что вы решили навестить меня в сей чудесный час, — сделав театральный поклон и взмахнув руками, произнёс он, оглядывая всех с блестящей улыбкой. — Всегда приятно видеть, как семья собирается вместе. И я здесь, чтобы объединиться с вами во благо человечества. Под нашей рукой мы достигнем того, о чём наш отец не мог и мечтать.

Омегон усмехнулся, но никто из братьев не поддержал его реакцию. Все продолжали молча прожигать предателя взглядом, и лишь когда Феррус сделал несколько шагов вперёд, тишина была разрушена:

— Если в тебе осталась хоть что-то от былого героя, прошу тебя сразиться с тьмой внутри…

— Ты всегда был самым скучным моим братом, железный. Настолько неинтересным, что даже сейчас не хочу тратить на тебя время. Можешь сдохнуть по-быстрому и более не мозолить глаза?

— Подозреваю, что это значит нет, — без промедлений ответил