Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

— А того это! — со злостью выговорил Акопян. — Не будет их больше! Главное, двенадцать лет проводили, и ничего, а как наша очередь подошла — взяли и отменили!

Я досадливо крякнул, вспомнив уход гриновской феерии. И правда… Этот год — последний для легенды. Практичность одолела романтику…

— Да почему⁈ — возмутился Пашка. — Мы же тоже хотим!

— Все хотят… — уныло буркнул Армен. — Да обидно просто! В прошлом году были, в позапрошлом были, а в этом — всё!

— Не совсем так, Ара… — медленно выговорил я, словно набираясь решимости. — Уже два года парусник не заходит в Неву. Так только, концерт на стадионе…

Сумрачно глянув на меня, Сёма навалился на хлипкий стол.

— Кто хоть отменил?

— Ну, а кто еще, по-твоему? — забрюзжал Акопян. — Романов… Якобы из-за большого скопления молодёжи! Или просто к олимпиаде готовятся… Да какая нам разница! — скривился он.

А я задумался. «Алые паруса»… Это же сказка!

Выпускники кричат от радости вдоль набережной, а по Неве плывет шхуна под парусами цвета государственного флага, цвета пионерского галстука! И ей аккомпанирует целый симфонический оркестр, вживую наигрывая «Гимн великому городу» Глиэра…

Разве можно лишать сказки?

Решение вызрело во мне. Я допил компот, и сказал:

— Сегодня же займусь этим.

* * *

Большая перемена осып а́ лась секундами, истаивала минутами, но немножко времени еще было в запасе, и я мужественно перешагнул порог директорского кабинета. Тыблока на месте не оказалось, а Верочка, молоденькая секретарь-машинистка, ударно трудилась, выколачивая текст — рычажки бойко трещали по вздрагивавшему листу.

— Здрасьте! — обаятельно улыбнулся я. — Можно позвонить?

Верочка, сосредоточенно шевелившая пухлыми губками, подняла на меня прозрачные глаза, карие с зеленью, и энергично кивнула.

— Две минуты! — установила она дедлайн, растопырив пальчики буквой «V», и подхватилась, глянув на часики. — Ох… Если Татьяна Анатольевна будет спрашивать — я в столовой!

Цокая каблучками, секретарша просеменила за дверь, на миг впустив в приемную ребячий гвалт — и тишина. А я поспешно набрал номер Таневой. Терпеливо выслушивая протяжные гудки, медленно осел на стул. Ну же, ну…

С того конца провода донесся ясный щелчок, а затем слуха коснулось напряженное «Алло?» от инструктора обкома.

— Здравствуйте, Варвара! — торжественно вступил я. — Это…

— А я узнала, Андрей! — голос Таневой зазвучал легко и дружелюбно. — Привет! Тебе Вадима Антоновича дать?

— Нет-нет! — заспешил я, совершенно невольно пародируя Рубика Хачикяна: — Варвару Ивановну хочу!

Из трубки пролился жизнерадостный смех.

— Вот речь не мальчика, но мужа! Хи-хи… Слушаю!

— Варвара, мне нужно встретиться с Романовым…

— С Григорием Васильевичем? — в самом тоне «Вари из Шепетовки» улавливалось и уважение, и потаённая боязнь. — О, Андрей, это сложно…

— Понимаю! А вы бы не могли организовать мне пропуск в Смольный на завтра? От лица Вадима Антоновича? А я бы там уже сам, как-нибудь… Ну, попробую, хотя бы!

— Хм… — задумалась трубка. — А почему бы и нет? Ладно, сделаю!

Пятница, 18 мая. День

Ленинград, Смольный проезд

Ни в Мавзолее, ни в Смольном я не был ни разу. В детстве не довелось, а взрослому стало противно. Суровые формы Мавзолея притягивали дешевым любопытством, но стоило лишь вспомнить, как в День Победы прячут сей последний ленинский приют, как стыдливо прикрывают загородками то самое место, куда герои-фронтовики бросали стяги поверженного врага, до того мерзко на душе…

А ведь и Смольный в будущем не любим новыми властями. Неуютно либералам и демократам в бывшем штабе восстания! Чувствуют, наверное, что и они — «временные». А ну, как явится революционный матрос с «маузером»? Да гаркнет луженой глоткой: «Слазь! Кончилось ваше время!»

Но пока еще за этими колоннами — свои. Ленинградский обком КПСС.

Коротко выдохнув, я бочком проскользнул между выстроившихся «Волг», тускло поблескивавших черным лаком, и направил стопы к Смольному.

«Ходок к Романову…» — беглая усмешка изогнула мои губы, и увяла.

Откровенно говоря, я не верил, что смогу встретиться с «хозяином Ленинграда». Даже просто пересечься — это вряд ли. А уж поговорить, потолковать, сесть и рассудить… Нереально.

Сегодня мне нужно… Ну, как бы в разведку сходить, осмотреться хотя бы. Не получится «взять Смольный штурмом» — перейду к осаде. Подключу Афанасьева или Колякина, или даже Минцева, но аудиенции у первого секретаря добьюсь!

Дернув уголком рта, полез во внутренний карман пиджака — не забыл ли паспорт? С меня станется… А в краснокожей паспортине — пропуск.

Члены КПСС проходили в Смольный по партбилету, беспартийные — только по пропуску. Причем, заказывал его именно тот, к кому «не член» направлялся. Да мне бы только внутрь попасть…

Два крепких охранника на первом этаже, у главной лестницы, мигом срисовали меня, проверили документы и кивнули. Проходите, товарищ, не задерживайте…

Я и прошел, окунаясь в гулкое безмолвие.

В октябре 1917-го здесь стоял гомон и топот, лязгали затворы, красногвардеец в скрипучей кожанке бешено крутил магнето телефона и орал густым, прокуренным басом: «Алло, барышня! Дайте мне Кронштадт!»

А нынче солидную тишину присутствия нарушали еле слышные хлопки дверей, шорох шагов по красным дорожкам-«кремлёвкам», шелест важных бумаг и негромкие отголоски.

Здесь вершилась невидимая глазу работа. Отсюда исходили приказы, циркуляры, распоряжения, превращаясь в миллионы квадратных метров жилья или в тушки трески на прилавках «Ленмясорыбторга». Оплот советской власти.

Поднявшись на третий этаж, я едва успел свернуть налево, как вдруг по коридору забегали, засуетились невысокие, но плечистые качки, похожие, как горошины в стручке. Один такой накачанный, обтянутый дешевым костюмчиком, ухватил меня за плечи и, без особых церемоний, задвинул за колонну.

Прижатый к ее круглому боку, я соображал туго, но всё же до меня дошло — это «прикреплённые»! Охрана расчищает дорогу товарищу Романову. Видать, Григорий Васильевич с какого-нибудь заседания партхозактива шествует… Это я вовремя зашел!

Зверски скосив глаза, я углядел самого Романова — малорослого ладного мужичка в идеально пошитой «тройке», и в туфлях на высоких, сантиметров пяти, каблуках.

Взглянув