Системный Кузнец IX - Ярослав Мечников

Сейчас передо мной стоял другой человек — он ничего мне не должен — ни золота, ни жизни, ни клятв — это его выбор. Вольный и, пожалуй, первый по-настоящему честный за эти годы.

— На Иль-Ферро? — спросил я спокойно, не сходя с места.

— Не знаю, — выдохнул Алекс, отпустил косяк и выпрямился, стоя без опоры. — Пока только до Мариспорта. А там… там время покажет.

Ветер шевельнул его спутанные рыжие волосы. В темноте не видел его глаз, но чувствовал тот самый жар, о котором говорили минуту назад. Искра, которую он считал погасшей, всё это время тлела под пеплом.

— Хорошо, — кивнул я. — Конечно.

Алекс не шелохнулся, словно не верил, что всё решилось так просто.

— Я сейчас иду к Бартоло, — перешёл я на деловой тон, гася лишние эмоции. На сантименты времени не было. — Попробую найти транспорт до города. Ты собирайся. Бери только самое необходимое — то, что влезет в заплечный мешок. Инструменты, редкие травы, записи.

— Понял, — голос парня стал собранным. Тот самый Алекс, который спасал жизни, отключая жалость.

— И имей в виду, — предупредил я, глядя на тёмный силуэт. — Не знаю, как всё сложится с Лоренцо. Человек, который меня позвал… он жёсткий. Попасть на Остров будет трудно. Я не могу гарантировать тебе место в лодке.

— Пока до Мариспорта, а там посмотрим, — упрямо повторил он. — Я не навязываюсь, Кай. Я просто… еду.

— Тогда жди. Я пришлю за тобой Ульфа, когда всё будет готово.

Алекс коротко кивнул и, резко развернувшись, исчез в глубине лачуги. Дверь осталась распахнутой настежь.

Я продолжил спуск, шаги звучали быстрее и увереннее. Сверху, из-за олив, доносился звон стекла и стук деревянных ящиков. Рыжий Лекарь паковал свою жизнь. Я усмехнулся в темноту. Кажется, мой маленький караван снова в сборе.

Тропа вильнула влево, огибая старый кряжистый ствол, и выплюнула меня из оливковой рощи на открытый склон. Ветер тут был сильнее, бил в грудь, пахнущий мокрой солью. Внизу, в чаше бухты, лежала деревня.

Я спускался быстро, почти бегом, не глядя под ноги. Тело помнило каждый камень, но с каждым шагом знакомый пейзаж словно истончался, превращаясь в воспоминание ещё до того, как я его покинул.

В окнах таверны «Три Волны» горел приглушённый свет. Звуки оттуда доносились глухие и смазанные — звяканье посуды и тихий говор. Марина, должно быть, протирала столы. На причале зияли пустоты — несколько лодок ушли в море, оставив черные провалы на фоне лунной дорожки. Ночная смена. Жизнь шла своим чередом, и ей было плевать, что кузнец собирает вещи.

Мои сапоги ступили на утоптанную землю главной улицы так тихо, что слышно было, как где-то за сараем шуршит мышь в сухой траве. Впереди блеснуло серебром колодца — новая цепь, которую тайком перековал за Тито, ловила лунный свет каждым звеном. Я скользнул по ней взглядом, не замедляя шага. Ровная, крепкая, без лишнего блеска — хорошая работа, прослужит им долго, когда меня здесь уже не будет. Я прошёл мимо, оставив металл холодить ночь.

Слева проплыл тёмный силуэт кузни Тито. Ставни закрыты наглухо, дверь на засове. Внутри тихо — старик, наверное, спал. Я не стал останавливаться — прощание с ним уже состоялось.

Тревога, на время отступившая после разговора с Алексом, вернулась, стоило увидеть дом старосты. Самое большое здание в деревне возвышалось в конце улицы, как крепость. Массивный песчаник, черепичная крыша, крепкая дубовая дверь — в окнах второго этажа горел свет.

Я вздохнул, переключая мысли с дружеского режима на деловой. Бартоло — мужик хороший, но осторожный, как старый краб, просто так лошадей не раздаёт, особенно посреди ночи. Придётся торговаться, просить, может быть — врать. Меньше всего хотелось врать ему сейчас.

Поднялся на крыльцо, дерево скрипнуло под ногой.

Три удара.

За дверью послышались лёгкие и быстрые шаги — не стариковские. Щёлкнул засов, и створка приоткрылась.

На пороге стояла Соня — жена Марко. Невысокая, полноватая, в накинутом поверх ночной рубашки платке. Она щурилась от темноты, держа в руке небольшую лампу — мягкое лицо при виде меня не выразило страха, лишь удивление.

— Северянин? — шепнула она, узнавая. — Ты чего в такую пору?

— Мне нужно видеть Бартоло, — сказал тихо. — Прости, что поздно. Дело срочное.

Соня кивнула, не задавая лишних вопросов — в доме старосты привыкли к ночным визитам. Она отступила, пропуская меня в сени, и крикнула вглубь дома, стараясь не повышать голос:

— Отец! Тут кузнец пришёл!

Послышалось ворчание, скрип половиц наверху, тяжелые шаги по лестнице. Через минуту в проёме внутренней двери появился Бартоло — выглядел древним и взъерошенным. Ночная рубаха, наспех накинутый овчинный жилет, седые волосы торчат во все стороны. Но взгляд выцветших глаз был ясным и цепким.

— Случилось чего? — буркнул он хрипло, вглядываясь в моё лицо.

— Случилось, — ответил я прямо. — Но разговор не для порога, Бартоло.

Старик помолчал пару секунд, оценивая меня, мою позу — шумно выдохнул через нос и посторонился.

— Заходи.

Я переступил порог.

В главной комнате дома пахло старым деревом, воском и остывшей похлёбкой. Здесь просторно и добротно — не роскошь патрициев, но крепкий достаток хозяина, который знает цену каждой балке и каждому гвоздю. Белёные стены хранили прохладу, длинный дубовый стол, способный вместить десять человек, казался пустынным островом в полумраке. На стене, в свете лампы, поблёскивал гарпун — тот самый, легендарный, с зазубринами от зубов гигантского тунца, которого поймал в молодости наш староста. Рядом висела выцветшая карта побережья, испещрённая пометками рыбных мест.

За столом сидел Марко — парень был одет, хоть и без куртки — рукава закатаны, перед ним стопка пергаментов — видимо, сводил счета за улов или готовил налоги для Мариспорта. При моём появлении тот поднял голову, и в глазах мелькнуло то же цепкое выражение, что и у отца.

Соня, неслышно ступая, поставила на край стола миску с оливками, ломоть хлеба и кувшин с водой, разбавленной кислым вином.

— Садись, — кивнул Бартоло на стул напротив себя.

Я сел. Повисла тишина — в этой части мира, где время текло медленнее, чем кровь, не принято начинать разговор на сухой желудок. Этот ритуал древнее закона: ты преломляешь хлеб под крышей хозяина, и только потом говоришь о