Системный Кузнец IX - Ярослав Мечников

— Эй, северяне! — донеслось со стороны дороги. — Долго вы там копаться будете? Кобыла не железная, стоять устала!

Голос Энрике звучал приглушённо, но бодро.

Я подхватил мешок и вышел из-под навеса.

Ночь была южной — ветер с моря трепал парусину навеса. Повозка, запряжённая крепкой кобылой (лучшей в конюшне Бартоло, надо отдать старику должное), стояла на краю уступа. На козлах горбился Энрике, держа в руке масляную лампу. Жёлтый круг света выхватывал из темноты смуглое лицо и кучерявые волосы.

В кузове уже сидел Алекс. Алхимик устроился на краю, обняв тощий, но плотно набитый рюкзак, и молчал. В свете лампы видны острые скулы и ввалившиеся щёки. Я заметил деталь: Алекс расчесал свой вечный колтун и стянул рыжие волосы кожаным шнурком.

— Мы готовы, — сказал я, закидывая инструменты в повозку. Ульф легко запрыгнул следом, повозка скрипнула и ощутимо просела под его весом. Лошадь недовольно всхрапнула.

— Осторожнее, громадина! — шикнул Энрике, оборачиваясь. — Ось не казённая.

— Ульф лёгкий, — пробурчал великан.

Я подошёл к козлам. Энрике смотрел сверху вниз серьезно.

— Спасибо, Энрике, — сказал, глядя парню в глаза. — Знаю, что ты мог отказаться. Ночь, дорога дрянь…

Тот фыркнул, поправляя ворот куртки.

— Скажешь тоже, маэстро. Старик Бартоло велел — кто я такой, чтоб спорить? Сказал: «Довези Кая до самого Мариспорта, чтоб с головы волос не упал», — он передразнил кряхтящий голос старосты и тут же усмехнулся своей обычной, мальчишеской улыбкой. — Да и потом… Негоже, чтоб лучший кузнец побережья уходил пешком, сбивая сапоги.

Я кивнул — мы оба понимали, что дело не в приказе старосты. После нашей ссоры это его способ сказать «мир» без лишних соплей и извинений.

Прежде чем забраться в повозку, обернулся. Деревня спала, тёмные силуэты домов жались к склонам бухты. У воды, где покачивались на волнах баркасы, было пусто.

Окна таверны «Три Волны» были черны — Марина спала. Доменико Угорь, судя по отсутствию «Ласточки» у причала, ушёл в море — ловить удачу или говорить с волнами.

Не успел, не пожал руку старику, не поблагодарил Марину за горячий суп и доброе слово.

— Энрике, — тихо попросил, поставив ногу на ступицу колеса. — Передай им… Марине и Доменико. Скажи, что я не сбежал. Просто… так вышло. Время поджало. Извинись перед стариком за меня.

— Передам, маэстро, — Энрике перестал улыбаться. — Народ тут простой, не злопамятный — поймут. Скажу, что наш Кай поехал вершить великие дела. Звучит?

— Звучит, — криво усмехнулся, забираясь в кузов. — Только не приукрашивай слишком сильно.

— Ну это уж как получится! — хохотнул парень и встряхнул поводьями. — Но-о, пошла, родимая!

Колёса хрустнули по гравию. Повозка дёрнулась и медленно покатилась прочь от кузни.

Я сел спиной к козлам, глядя на удаляющийся силуэт «Солёного Молота». Чёрный зев горна, плоская крыша, навес… Пять лет прятался тут от самого себя, и эти камни хранили мою тайну.

Отвернулся. Есть правило: уходя — уходи. Оглядываться — значит сомневаться, а сомнение для практика хуже яда — оно разъедает волю.

В темноте кузова нащупал рукой твёрдый свёрток в кармане. Рунные камни — мой тайный архив экспериментов, жалкие крупицы знаний, которые я пытался практиковать. Камни с вырезанными каналами, мёртвыми без Ци, но идеальными по геометрии. Это всё, что я уносил с собой из своих исследований.

Повозка миновала последний дом и начала подъём к серпантину. Шум прибоя стал тише, заглушаемый скрипом осей.

И тут, прорываясь сквозь ночную тишину, до меня донёсся звук. Дзынь-нь…

Тонкий, едва слышный металлический звон — ветер качнул цепь на деревенском колодце. Ту самую цепь, которую я перековал, исправляя ошибки Тито.

Звенья ударились друг о друга, прощаясь.

Телега нырнула за поворот скалы, и Бухта Солёного Ветра исчезла, словно её никогда и не было. Впереди была тьма, качающаяся спина Энрике и дорога в Мариспорт.

Тропа, ведущая от деревни к основному тракту, была не дорогой, а шрамом на теле скалы — узкая, вырубленная в известняке ещё во времена первых поселенцев, она вилась вдоль обрыва, ныряя то вправо, то влево, словно пьяная змея.

Повозку тряхнуло так, что зубы лязгнули, деревянный борт ударил в плечо.

— Тьма, чтоб её… — прошипел с козел Энрике, натягивая вожжи. — Ну и времечко ты выбрал, маэстро. Чёрт ногу сломит, пока донизу доберёмся. Тут и днём-то не разгуляешься, а сейчас…

Он поднял лампу повыше — жёлтый язычок пламени выхватывал из темноты лишь круп лошади и пару шагов каменистой осыпи впереди. Дальше начиналась чернильная мгла. Слева — стена, справа — пустота, откуда доносился ритмичный вздох моря. Двадцать метров вниз, на острые камни. Одно неверное движение, испуг кобылы — и полетим, считая рёбрами выступы.

Я молчал, вцепившись в скамью. Море внизу вело себя тихо, но воздух был плотным и влажным.

Глаза тут бесполезны, но мое обостренное восприятие подсказывало. Я чувствовал породу под колёсами — старый известняк, пропитанный солью. Чувствовал трещины, уходящие вглубь массива, чувствовал пустоты глубоко внизу. Колёса повозки шли в полуметре от края — опасно, но почва там была твёрдой.

— Держи левее, Энрике, — негромко сказал я. — Там осыпь у края рыхлая.

— Ты-то откуда знаешь? — буркнул парень, но послушно потянул левую вожжу. Колесо хрустнуло, наехав на камень, но повозка выровнялась, отойдя от опасной черты. — У тебя что, глаза как у кота?

Я промолчал. Мы ползли так минут двадцать, в напряжённой тишине, нарушаемой скрипом осей, фырканьем лошади и руганью Энрике, когда колесо проваливалось в очередную яму. В какой-то момент уклон стал меньше, скальная стена отступила, и воздух изменился — стал суше. Мы выбрались на плато, где тропа вливалась в Прибрежный Тракт.

Энрике шумно выдохнул, расслабляя плечи.

— Ну слава Морской Владычице, — пробормотал парень, устраиваясь поудобнее. — Выбрались. Дальше дорога ровная.

Напряжение отпустило. Лошадь пошла резвее, стук копыт стал ритмичным и убаюкивающим. Тьма вокруг ещё стояла, но теперь не давила, а укрывала. Слышно было, как в сухой траве по обочинам стрекочут цикады — тысячи маленьких кузнецов, кующих невидимые гвозди.

Энрике завозился, достал откуда-то яблоко, с хрустом надкусил, а потом начал тихо напевать под нос. Мелодия была простой и тягучей — старая песня ловцов анчоусов, которую слышал в «Трёх Волнах» сотню раз:

…Вернись домой, мой якорь ржавый,

Вернись до шторма, до беды…

В моей постели