Системный Кузнец IX - Ярослав Мечников

Я посмотрел на него, потом снова на город.

Красивая витрина, но за каждым таким фасадом скрываются сточные канавы, воры, шпионы и кровь. Особенно сейчас, когда Корона точит зубы на Лигу. Но Энрике прав в одном — тут жизнь. И работа.

Огромный, сложный механизм, который нуждался в мастерах.

— Большой… — снова прогудел Ульф, не отрываясь от созерцания мачт. — Больше, чем Замок.

Я глубоко вдохнул. Ветер принёс запах города — жареная рыба, специи, пыль и тысячи человеческих тел.

Сонливость исчезла без следа — я готов. Повозка дёрнулась и покатилась быстрее, вливаясь в поток других телег, стремящихся к распахнутой пасти Врат. Мы въезжали в муравейник.

Перед Вратами Мариспорта повозка встала. Дальше ехать некуда — мы упёрлись в задний борт скрипучей телеги, доверху гружённой бочками. Слева поджал крестьянин, ведущий грустного ослика с корзинами лука, справа — группа рыбаков, тащивших сети на себе.

Запах свежей рыбы смешивался с вонью гнилых потрохов. Шум стоял такой, что, казалось, я снова оказался в цеху Адской Кузни, только вместо лязга металла тут грохотали голоса. Торговцы ругались, ослы ревели, колёса скрежетали по булыжнику.

— Твою шхуну через киль… — беззлобно проворчал Энрике, натягивая поводья. — Опять очередь. Каждый раз одно и то же. Ковыряются в тряпках, будто мы контрабанду везём или золото Древних.

Я сидел с краю, стараясь не привлекать внимания, но глаза привычно сканировали обстановку. Северные Врата, или, как их называли местные, «Рыбачьи», не поражали величием — две приземистые башни из потемневшего известняка. Между ними — широкая арка, над которой нависала железная решётка.

Петли решётки покрыты слоем рыжей ржавчины — смазки не видели года три, не меньше. Кладка башен крепкая, но швы кое-где выкрошились. Гарнизон явно экономил на ремонте этой части стены.

Двое стражников внизу, у проезда, потрошили тюки на телегах. Третья фигура маячила в тени арки, положив руку на эфес. Четвёртый — на стене, с арбалетом. Одеты в стёганые куртки, потёртые, но смазанные кольчуги, короткие мечи на поясе.

— Нервные что-то, — заметил я тихо, ни к кому не обращаясь.

Энрике кивнул.

— Слухи, маэстро. Вот и шмонают каждого встречного.

Очередь ползла черепашьим шагом.

Я чувствовал, как напрягся Алекс. Алхимик сидел с каменным лицом, вцепившись в лямки рюкзака. Ульф, наоборот, был спокоен, как скала — жевал яблоко, с интересом разглядывая пёструю толпу.

Наконец, телега с бочками проехала, и Энрике щёлкнул поводьями.

— Ну, с Владычицей, — шепнул Щегол и натянул на лицо самую обаятельную из своих улыбок.

Мы подкатили к посту. К нам шагнул молодой стражник — совсем мальчишка, с пушком над губой и шлемом, который был ему чуть великоват. Луиджи — так звал его напарник, удалось услышать когда те разговаривали возле телеги, что была перед нами. Второй, постарше, с мятым лицом и цепким взглядом, остался стоять у стены, лениво жуя какую-то палочку.

— Доброго утра, синьоры! — гаркнул Энрике так, будто встретил родных братьев. — Да хранит вас Морская Владычица и её приливы! День-то какой, а? Золото, а не солнце!

— Доброго, — буркнул молодой Луиджи, не разделяя восторга — устало махнул рукой в сторону кузова. — Кто такие? Откуда? Что везём? Оружие, дурман, запрещённые артефакты?

Энрике рассмеялся легко и непринуждённо.

— Скажешь тоже, командир! Какие артефакты у честных работяг? Мы из Бухты Солёного Ветра. Везём ремесленников в порт. Вот, — он широким жестом указал на нас, — лекарь, кузнец и его… э-э… помощник. Едут на корабль, хотят добраться до Иль-Ферро, искать счастья. А я — так, извозчик, туда и обратно.

Луиджи подошёл к борту, взгляд скользнул по мне, задержался на Ульфе, потом перешёл на мешки.

— Слезай, — бросил он, обращаясь ко мне. — Досмотр.

Я спрыгнул на брусчатку. Алекс и Ульф последовали примеру.

Луиджи начал с мешка Алекса. Алхимик стоял истуканом, лишь желваки играли на скулах. Стражник развязал горловину, сунул нос внутрь и тут же отшатнулся, сморщившись.

— Фу, ну и вонь! Что это? Тухлые жабы?

— Лекарственные сборы, — сухо ответил Алекс. — Сушёная желчь, корень аконита, серный цвет. Осторожнее, если рассыплете, будете чесаться неделю.

Луиджи поспешно затянул узел и отпихнул мешок.

— Лекарь, значит… Смотри у меня, чтоб ядами не торговал в городе.

Затем перешёл к вещам Ульфа. Развязал тюк, сунул руку и вытащил деревянную рыбку. Грубо вырезанная, но гладко отполированная игрушка нелепо смотрелась в руке стражника в латной рукавице.

— Это ещё что?

— Рыбка, — прогудел Ульф басом и по-детски улыбнулся. — Ульф хороший. Ульф делает рыбок.

Луиджи растерянно повертел игрушку, хмыкнул и бросил обратно. Интерес стражника погас.

Настала моя очередь.

Луиджи открыл мой баул, лязгнул металл. Стражник вытащил клещи, потом тяжёлый ручник. Оценил качество — уважительно присвистнул.

— Доброе железо. Сам ковал?

— Сам, — коротко ответил я.

— А на продажу что?

— Мелочь: крючки, скобы. Всё там, на дне.

Луиджи кивнул, теряя интерес к содержимому. Казалось, пронесло. Стражник уже махнул рукой, собираясь пропустить нас…

— А ну, погоди.

Голос был спокойным и хрипловатым. Старший стражник, что стоял у стены, отлепился от кладки и подошёл ближе — всё ещё жевал свою палочку — корень солодки, судя по запаху. Глаза цепко ощупывали меня с ног до головы — он встал напротив. Пауза затянулась.

Вокруг шумела толпа, кричали ослы.

— Северянин, — произнёс он утвердительно.

Я медленно кивнул.

Луиджи удивлённо уставился на напарника.

— Пеппе, ты чего? Как ты узнал? Он же одет как наши. И загар…

Пеппе перекатил палочку из одного угла рта в другой, не сводя с меня взгляда.

— Я их тут сотню видал, Луиджи, — лениво проговорил мужчина. — Чернявые, загорелые — а всё одно видно. Кожа другая. У наших она от солнца золотится, а у этих — дублёная, как старый сапог. Волос жёсткий, смоляной. И глаза… — он чуть прищурился. — Самую малость уже, чем обычно.

Он сделал паузу и ткнул в мою сторону пальцем.

— А главное — глядит не так. Наши — глаза бегают, улыбаются, руками машут, торгуются. А этот — стоит как камень, смотрит спокойно и цепко, будто к нему волки из леса вышли, а он прикидывает, которого первого бить. Южное солнце таких не размягчает.

Я не шелохнулся, лицо осталось бесстрастным.