Завещание беглеца - Андрей Геннадьевич Лазарчук

     - Читай.

     - Хорошо. Но я еще хотел бы  вернуться  к  нашему разговору о Платоне.

     Николай глянул на часы - без четверти восемь. Пора было идти  к  Лэрри. Интересно, что это за серьезное дело, о котором тот упоминал.

     В лаборатории было тихо. Добринский пересек холл,  заглянул  в  кабинет Кройфа, потрогал зачем-то клюшки для гольфа. Потом вышел в коридор и  открыл дверь в комнату, где стоял контрольный стенд.  Никого.  "Где  же  Шеннон?  - подумал Николай. - С  кем  он  сегодня  дежурит?  Со  Стивом,  кажется".  Он автоматически бросил взгляд  на  приборы  -  подрагивает  стрелка  на  шкале скорости клеточного деления, но вроде  все  в  порядке.  Мысленно  он  начал проигрывать варианты предстоящего диалога с Тимом. Ну что ж,  Платон  -  это неплохо. Именно на этом поле  можно  найти  одно  из  уязвимых  мест  в  его построениях: Тим привык вовлекать в свои высказывания преимущественно  общие понятия - универсалии. Ведь по сути он живет в мире идей,  сконструированном Платоном, в мире сущностей вещей, независимых  от  вещей  единичных.  Вот  и получается, что  человечество  для  Тима,  как  и  для  Платона,  существует независимо от людей, от каждого человека. Легко в таком  случае  планировать "акции" в отношении всего человечества - перестройка коллективного  сознания и тому подобное. Ведь это у человечества, а  не  у  отдельных  знакомых  ему людей. Так рассуждали все утописты прошлого.  Но  сколько  же  они  угрохали конкретного народа.

     Николай вернулся к пульту Тима и присел.  От  усталости  слегка  резало глаза, и зеленое поле индикатора  приятно  успокаивало.  По  Платону,  можно мыслить о  таких  сущностях,  которые  не  даны  нам  в  чувственном  опыте. Достаточно представить себе, например...

     - Представьте себе, например, число песчинок на этом берегу, -  плавное движение руки указало на убегающую вдаль серо-желтую полосу влажного  песка, и взгляд Николая оторвался от нежной зелени  миртовой  рощи.  -  Представьте фиговое дерево или холм. Не тот, который мы сейчас видим перед собою, а холм вообще, как бы не существующий, но родственно равный всем холмам  на  свете. Для  того,  чтобы  существовали  подобные  мысли,  должны   существовать   и соответствующие им объекты. Они суть общие понятия, идеи. Есть  идея  холма, идея  фигового  дерева.  Но  идеи  блага,  истины,  красоты  -   вот   сущие реальности. - Бородатый курчавый человек в белом хитоне, схваченном на плече серебряной пряжкой, светлыми спокойными глазами посмотрел на Николая.

     - Не люди ли придумали эти идеи, Платон? Не люди ли оперируют ими?

     "О Господи, я кажется просто жалкий  номиналист",  -  подумал  Николай. Волны мерно ударяли в берег, на секунду возникала и таяла пронзительно белая молния пены. На холме стоял беломраморный  храм.  Шесть  кариатид  западного портика смотрели в море, второй портик открывался им навстречу.

     - Где я? - спросил Николай.

     - Мы в Пирее,- коротко ответил Платон и без паузы продолжал:  -  Людям, как, впрочем, и животным, - он сделал многозначительный жест,  подняв  перед собой палец, - свойственно  стремление  обратить  свою  смертную  природу  в бессмертную, идеальную. Я готов принести человека, его счастье, его  свободу в жертву государству. Точно так же готов я пожертвовать каждым смертным ради общего государства всего живущего - природы...

     - Но ведь это Эрехтейон. А он, насколько я понимаю, в Афинах!  При  чем же здесь Пирей? - воскликнул Николай.

     - Да ты меня не слушаешь. Ты, видно,  утомлен  дорогой,  и  мысли  твои рассеяны. Спеши в Афины, я понимаю  твое  нетерпение:  попасть  сюда  в  год Великих Панафиней  и  пропустить  облачение  Девственницы  в  пеплос  -  это невозвратимая потеря. Я помню свои первые  Панафинеи.  Лишь  блеснула  заря, двести мужчин в белых хитонах подняли на плечи ладью, с мачты которой свисал желтый плащ. Лучшие вышивальщицы города трудились  над  ним.  С  мастерством Арахны изобразили они  на  пеплосе  сцены  гигантомахии:  Геракла,  разящего гигантов своими стрелами; Порфириона, срывающего с Геры  покрывало;  Эврита, сраженного тирсом веселого Диониса; саму Афину,  остановившую  бег  могучего Энкелада и придавившую его Сицилией. Юноши и девушки гнали овец  и  коров  с вызолоченными рогами - под жертвенный нож. А вокруг стояли  тысячи  рабов  и иноземцев - таких, как ты, - с дубовыми ветками. А потом  пеплос  вплывал  в Парфенон на руках жриц и укрывал богиню своими складками на четыре года,  до следующих Панафиней. И мы пировали у алтарей, где дымилось жертвенное  мясо. И головы наши венчали дуб и мирт.

     Мирт. Белый хитон еще слабым пятном виднелся на зеленой стене  миртовой рощи, потом исчез. Николай ощутил легкую резь в глазах,  поле  зрения  вдруг ограничилось рамкой. Он понял, что перед ним -  экран  индикатора.  По  мере того как мозг освобождался от видения, Николаем овладевало  смутное  чувство неудобства, вызванное почти неуловимым различием в том, что он  видел  перед собой, и знакомым ему пультом лаборатории. Прошло несколько  секунд,  прежде чем он понял, что на пульте отсутствует транспарант "Тим". Николай встал. Он находился не в лаборатории. Он был в библиотеке,  расположенной  в  соседнем здании, в ста шагах. "Надо зайти к Тиму, посмотреть,  что  там",  -  подумал Николай. Он вышел из библиотеки.  Крупные  звезды  на  предрассветном  небе. Огромная, хотя и ущербная луна. Любуется ли ею Ватанабэ? Вместо  того  чтобы свернуть вправо к аллее, ведущей в лабораторию, Николай равнодушной походкой направился к стоянке.

     34

  Добринский открыл глаза. Десятый час. "С ума сойти,  -  подумал  он,- так заспался". Он встал. В  теле  лень  и  томленье.  Надел шорты, кроссовки, на плечо кинул джинсы и рубашку, спустился  к  машине.  На заднем сиденье - как всегда - ракетка, мячи. Он сел за  руль  и  покатил  на спортивную площадку.

     На  кортах  в  это  субботнее  утро  было  пустынно.  Лишь  двое   вяло перебрасывались мячом.  Николай  узнал  Бодкина  и  его  дочь.  Сэр  Монтегю обрадовался:

     - Динни, дорогая, - сказал он,  -  позволь  мне  сразиться  с  мистером Добринским.

     - Да, папа, - и, кивнув Николаю, Диана отошла в сторону.

     Сэр Монтегю играл точно и цепко. Николай начал проигрывать. Судьба игры была на волоске, когда Добринский уперся и  потихоньку  стал  догонять.  Пот струйками сбегал по лицу и груди. От вялости не осталось и следа.

     Николай сильно подал - мяч  вонзился  в  сетку.  Он  взял  второй  мяч. Размахнулся... Подачу остановил крик. К ним бежал человек.

     - Сэр Монтегю! - кричал он с одышкой. - Вас просили приехать  в  Центр.