Боярский сын - Алексей Владимирович Калинин

Бабах!

На этот раз мы уже не вздрогнули. А вот подъехавшая мишень показала поражённый центр мишени. Точно в яблочко! Адепты вновь заурчали.

Мы с Михаилом стояли рядом.

— Ух, вот это женщина, — шепнул он мне на ухо. — И стреляет, и выглядит так, что умереть рядом с ней не страшно.

— Главное, чтобы не от её руки, — так же тихо ответил я. — А то она сначала застрелит, а потом ещё и счёт за патрон выставит роду Ярославских.

— Адепты Морозов и Ярославский, — раздался спокойный голос Мирославы Кузьминичны, хотя она даже не повернулась в нашу сторону. — Я надеюсь, ваши комментарии имеют прямое отношение к упражнению по стрельбе и помогут остальным лучше усвоить материал? Нет? Тогда прошу вас помолчать и не мешать другим! Это моё первое и последнее устное предупреждение.

Мы тут же замолчали и вытянулись по струнке. Я заметил, как Любава и Варвара бросили на нас презрительный взгляд, мол, опять этот выскочка Ярославский привлекает к себе внимание.

— Приглашаю на огневой рубеж господина Долгополого, — начала Мирослава Кузьминична по алфавиту. — Прошу учесть всех остальных — если возникнут вопросы касательно стрельбы, то сначала нужно поднять руку, а уже потом спрашивать. Все остальные звуки я буду считать за отвлечение от ученического процесса! Всем всё ясно?

Адепты согласно кивнули. Я тоже кивнул. Строгая она, прямо-таки ух!

Вот только через полминуты, когда воздух наполнился запахом пороховой гари от выстрелов других адептов, у меня предательски зачесалось в носу. Я попытался сдержаться, затаил дыхание, но не смог.

— Апчхи! Ох ты ж, ядрёна медь!

Чиx получился громким, гулким, и эхо от него прокатилось по всему тиру, перекрыв звук выстрела. Все взгляды, включая ледяные голубые глаза преподавательницы, уставились на меня.

— Адепт Ярославский, — в голосе Мирославы Кузьминичны было только ледяное спокойствие. — Будьте здоровы. И раз уж вы привлекли к себе всеобщее внимание, прошу выйти вперёд.

Я вышел из строя, чувствуя на спине десятки взглядов. Михаил сочувственно вздохнул, а кто-то из задних рядов тихо хихикнул.

Мирослава Кузьминична указала на стойку с инвентарём. Там, среди прочего, лежала чугунная гиря.

— Возьмите.

Я взял. Гиря была увесистой, но неожиданно лёгкой. Она полая? Хотя килограммов пять в ней точно есть.

— Вытяните руку вперёд. Параллельно полу. И держите так до тех пор, пока я не скажу. Это упражнение отлично укрепляет мышцы, необходимые для удержания оружия, и учит концентрироваться. Эта концентрация научит вас, что мои слова нужно воспринимать буквально, а не пытаться их обойти, маскируя чиханием. Остальные — к огневым рубежам. Начинаем практическую стрельбу.

И вот начался мой персональный ад. Пока остальные адепты по очереди подходили к рубежам, брали учебные револьверы и палили по мишеням, я стоял с вытянутой рукой, в которой застыла проклятая гиря. Сказать, что я в самом деле чихнул? Ну вот ещё. Это будет означать признание слабости. Вроде как я умоляю о прощении. А мне признаваться не в чем!

Преподавательница наблюдала за каждым из адептов, подходила, поправляла, указывала на ошибки, а потом вызывала следующего. Поглядывала на меня.

А я чо? Я ничо. Стоял, никого не трогал и держал гирю.

Первые минуты были пустяком. Пять кое-как выдержал. Через десять минут рука начала ныть. Плечо пронзала тупая, ноющая боль, а потом мышцы загорелись огнём, словно в них завёлся рой рыжих муравьёв.

Рука начала мелко дрожать. Я сцепил зубы, взывая ко всей своей ведарской выдержке. Я смотрел прямо перед собой, игнорировал смешки и шепотки, которые раздавались за спиной, и старался дышать ровно. Мимо проходили другие адепты. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с откровенным злорадством. Глеб прошёл мимо, даже не удостоив меня взглядом, его собственная стрельба была почти идеальной.

К половине урока рука превратилась в кусок свинца, который жил своей жизнью. Она дрожала так сильно, что гиря ходила ходуном, описывая в воздухе хаотичные круги. Пот стекал со лба, застилая глаза.

— Занятие продолжается! — объявила Мирослава Кузьминична. — Кто у нас ещё не стрелял? Адепт Ярославский?

На её губах играла лёгкая, язвительная улыбка. На лицах моих однокурсников отпечатались разные эмоции, от надменной презрительности до предельного сочувствия.

— Ну как вы себя чувствуете, адепт? Рука не устала? Готовы слушать и не прерывать преподавателя на занятиях?

— Никак нет, госпожа преподаватель, — процедил я сквозь зубы, хотя рука уже практически ничего не чувствовала, превратившись в онемевший придаток. — Рука в полном порядке. А слушать вас для меня всегда является единственной наградой!

Кто-то прыснул, кто-то хихикнул, но под взглядом преподавательницы все тут же подтянулись и приняли вид магазинных манекенов.

— Что же, это похвально, — кивнула Мирослава Кузьминична, и кажется, что в её глазах промелькнуло удивление от моей упёртости. — Поставьте гирю. А теперь, будьте любезны, проследуйте к огневому рубежу. Вы ведь тоже должны попробовать…

Она протянула мне заряженный револьвер. Я с трудом заставил непослушные, сведённые судорогой пальцы обхватить рукоять. Рука ходила ходуном, мушка плясала по всей мишени, не в силах сфокусироваться даже на её силуэте. Оружие казалось тяжелее той гири в десять раз.

Мирослава Кузьминична стояла рядом, скрестив руки на груди, и с явным удовольствием ожидала моего провала. Она хотела ещё меня унизить? Показать, что болтун и выскочка на самом деле полное ничтожество, когда дело доходит до настоящего испытания.

Я закрыл глаза на секунду. Выдохнул. И перестал бороться с дрожью. Я позволил телу делать то, что оно должно. Я вспомнил тысячи часов на полигонах в прошлой жизни. И тренировки были похлеще этой. Ну и что из того, что рука дрожит? Главным всё равно является разум. Он один заправляет всем и заставляет совершать великие дела!

Выдох, вдох. Выдох, вдох. Спокойствие и расслабление. Мышцы ноют, но их нытьё уходит на третий план.

Открыв глаза, я перестал видеть дрожащую мушку. Я видел только центр мишени. Мир сузился до этой одной точки. Теперь выгадать нужное время и нажать на крючок. Всего лишь выгадать и…

Тело само поймало тот микроскопический момент, когда в хаотичном танце мушка на долю секунды замерла в нужной точке.

Выдох. Плавное нажатие.

Бах!

Снова танец мушки. Отдача резанула болью по уставшим мышцам, но я лишь стиснул зубы.

Выдох. Плавное нажатие.

Бах!

Выдох. Плавное нажатие.

Бах!

Я опустил револьвер, не глядя на результат. Рука тут же бессильно повисла плетью, отказываясь служить. Как только револьвер не выпал из онемевших пальцев?