Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

Лыко фыркнул.

— Ты сперва растолкуй, на кой-нам это вообще сдалось. Реку чистить. Пущай бы бояре сами со своим князем разбирались.

— Растолкую. — Я поднял бересту. — Нам Устье нужно, чтобы возить сюда награбленное и торговать. Покупать здесь все для Хлынова и обратно тащить. Груза столько, что только рекой возить.

— Рекой, — подтвердил Ворон. — Через леса обозом тыщу пудов не потащишь, там дорог нету.

— А на реке сидит Глеб. Мне сказали, что теперь он уже не мыто берёт, а гребёт подчистую. — Я оглядел их. — А это значит, что все что мы потащим осядет у Глеба в амбарах. Вольная скупка железа это славно. Только на заставе ты всё и отдашь.

Изба примолкла.

— Оттого и выходит, — сказал я, — что вся эта наша выгода и грамота — пустое дело. Пока река перекрыта, хоть весь город нам отдай — подохнем в лесу, глядя на воду. Реку чистить надо нам самим и чем скорее, тем лучше.

— Зимовать с нами будет сотни ртов, — прогудел от печи Бугай. — Бабы, детвора. Их кормить.

— Вот-вот.

Лыко откинулся, скрестил руки.

— Ладно, понял я. Тогда сказывай, чем чистить будем. Нас три десятка. Если собрать всех — пять десятков наберем. У Глеба на одной заставе полсотни сидит, а тех застав по рубежу — не сочтёшь. Мы к первой подойдём, они нас крючьями за борта — и отвоевались.

— Сечи не будет, — сказал я. — Не с руки нам в лоб сшибаться.

— Это как?

— А так. Борт в борт мы не пойдём. — Я подался вперёд. — Раз повезёт, другой повезёт, а на третий нас положат. Каждый мужик, что ляжет, — дыра, а заткнуть нечем. Драться будем так, чтоб они до нас не дотянулись.

— Издали, что ли? — Бес подал голос из-под оконца. — А чего не зельем? Мы ж Изяславу флот пожгли — и ничего, славно вышло.

Народ одобрительно загудел. Мужикам эта мысль нравилась.

Я качнул головой.

— Тем и вышло, что спящих жгли. Подобрались тихо, горшки кинули, ушли. А ты попробуй эдакий горшок в бою на воде докинуть. Далеко ли метнёшь, когда в тебя уже из луков целят?

— Так, а поближе подойти? — не сдавался Бес.

— Поближе — это и есть сеча. Об том и речь. — Я поглядел на него. — Значит, так. — Я взял уголёк и провёл на бересте черту. Реку. Поставил сбоку крест — заставу. — Будем бить тем, что руками сделать можно. Есть у нас учан.

— Корыто, — брезгливо сказал Ворон. — Ходок из него никакой.

— А мне ходок и не нужен. — Я поглядел на него. — Он же плоскодонный, широкий. Как сидит порожний?

— По колено, не глубже. Он же под груз строен, для мелководья. — Ворон пожал плечами. — На воде стоит крепко, это да. Хоть пляши.

— Вот и славно. — Я нарисовал поверх черты прямоугольник. — Ставим ему на палубу стрелометы. Такие, чтоб болт в локоть кидали да борт лодьи прошибали.

Лыко приподнял бровь. Ворон перестал чесать бороду.

— Подходим к заставе, — говорил я, выкладывая свой замысел — Становимся поодаль, шагов за триста и бьём по ним.

— За триста нас лучники достанут, — вставил один из бойцов.

— Навесом достанут, — согласился я. — Но на излёте. Поставим по бортам щиты — пусть сыплют. А мы под щитами будем работать. Кладём болт за болтом в лодьи. Лодья наберёт да и сядет на дно у своих же мостков. Потом кидаем горшки с огнём — застава-то деревянная, вспыхнет как лучина.

Я потер щёку.

— И поделать они ничего не могут. Хочешь до нас достать — садись в лодку да греби эти триста шагов под обстрелом. Кто догребёт — того самострелами встретим, а потом топорами. Только не догребёт никто. — Я усмехнулся. — Не сеча, а работа.

Замысел был неплох. Я уже давно катал его в голове и знал, что нам нужна плавучая крепость, до которой не дотянуться. У Глеба на такое и ответа нет — он мыслит по-старому, крюк за борт да топором по темени.

Тишина всё тянулась.

Ворон медленно скрёб бороду, глядя в стол. Рыжий поёрзал. Лыко смотрел на меня со странным выражением — так глядят на барина, что велел зимой сеять.

Волк молчал.

— Ну? — Я оглядел избу. — Чего примолкли-то?

Мужики переглянулись. Ворон крякнул и покосился на Лыко: говори, мол, тебе сподручнее.

Лыко вздохнул, сцепил пальцы.

— Кормчий, ты не серчай. — Он говорил осторожно, но твёрдо. — Задумка складная. Только возня с ними выйдет, и больше ничего.

— Какая ещё возня? Чем тебе стреломет не мил?

— А ты вспомни, чем он бьёт, — сказал Лыко. — Там здоровенные жгуты. Не чета нашим самострелам ручным.

— Ну жгуты. — Я пожал плечами. — Жила она и есть жила. У нас на самострелах тетива жильная, и ничего — бьют исправно, хоть в дождь, хоть в туман.

И вот тут они все на меня и поглядели.

Лыко потёр переносицу и поглядел на меня так, будто ему предстояло растолковать взрослому мужику, отчего вода мокрая.

— Кормчий, ты самострел наш видал? Свой же, ручной.

— Своими руками собирал. К чему клонишь?

— К тому, что дуга у него железная. — Лыко развёл ладони. — В дуге вся сила и сидит. Тетива только тянет, она сама по себе пустая. Отсыреет, вытянется на палец — подтянул да и стреляй дальше. Дуге нашей сырость нипочём, ей хоть в реке лежать.

Я молчал.

— А у стреломёта дуги нету вовсе, — сказал Лыко. — Там плечи, чо не гнутся, и жгуты. Два пучка кручёных жил, в руку толщиной каждый. Вот они и есть дуга. Вся сила в них, в том, как они скручены. Разницу ловишь?

Уже ловил, и понимал, что просчитался я знатно.

— Дай-ка я. — Ворон отставил чашку. — Ты, Кормчий, вспомни, что на воде с канатом делается. Вот идёшь ты по туману неделю. Снасть не сохнет вовсе, даже под навесом. Она пухнет, тяжелеет, вытягивается. Ты её подобрал, обтянул — а к утру она снова провисла. И так каждое утро, пока солнце не встанет. Да и под солнцем сушится долго.

— Жила ещё хуже пеньки, — вставил Лыко. — Она ж живая была. Она воду пьёт. Раздобреет, разомлеет — и всё, нет твоей силы. Была да вышла.

— За два дня туману твои жгуты обвиснут, — договорил Ворон. — И станет твой стреломёт кидать болт шагов на десять. Прямо себе под нос, в воду. А ты в это время посреди реки стоять будешь, весь такой грозный, за триста шагов от заставы.

Бугай у печи закряхтел — не то смеялся,