Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

— Подтянуть можно, — сказал я. Больше по упрямству, чем всерьёз.

— Можно, — согласился Лыко. — Мокрый жгут перетянуть — самое милое дело. Я один раз видал, как перетягивали. Он и лопнул. Ворот сорвало, мужику, что крутил, руку отняло по локоть, а второму темя развалило рычагом. — Он помолчал. — Померли оба к вечеру. И это всё было при мастере, что со стреломётами полжизни возился. А у нас такого мастера нету.

Я сидел и глядел на них, прикидывая как дальше быть. Весь мой план прахом пошёл. Мозг подкинул идею катапульты, и сразу отбросил. Куда ставить эту дуру?

— Ладно, — сказал я. — Про жгуты понял. Ещё что?

— Ещё болты, — сказал Лыко.

— А что с ними? Делать сложно?

— Конечно. Ты их стоимость считать не пробовал. — Он подался вперёд. — Болт для такой машины — это тебе не стрела с гусиным пером. Древко дубовое, ровное, без единого сучка. Его мастер тесать будет день. И жало к нему — кованое, гранёное, чтоб борт прошибало. Тоже день кузнецу, коли он не халтурит. — Лыко поднял палец. — Каждый твой болт — как добрый нож. Как нож, Кормчий, я не шучу. И вот этими ножами ты собрался лупить по бревенчатому забору да по стражникам в стёганке?

Из угла, с перевёрнутой корзины, раздалось деликатное покашливание. Радко что-то сказать хотел.

— Кормилец, — сказал он тихо, будто не смея начать, — а можно я? Я в вашем воинском деле не разумею ничегошеньки, я человек мирный. А только про жилы…

— Ну?

— А ты знаешь, почём нынче жила воловья? — Радко подобрался, и глаза у него загорелись торгашеским огнём, как всегда, когда речь заходила о цене. — Хорошая, сушёная, кручёная? Не та дрянь, что кожемяки со двора метут, а настоящая?

— Не знаю.

— Вай, а я знаю! — Он всплеснул руками. — Её ж сушить надо год! Год, кормилец! Её ж отбирают по жилке, её же гниль не бери, её же на всякого вола две горсти путных! А тебе на один твой стреломёт сколько надо? Пуд? Два? — Радко закатил глаза. — Ты весь скот от Устья до Торжка перережешь, а всё одно не наберёшь. Да ещё и переплатишь втрое, потому как кожемяки, они ж не дурни, они ж сразу учуют, что тебе позарез надо. Я б на их месте вчетверо запросил. Вшестеро!

— Спасибо, Радко, — сказал я и усмехнулся. — Утешил.

— Так я ж по-хорошему! — Он прижал руки к груди. — Я ж тебе серебро берегу!

Изба заржала и я вместе с ними.

— К лешему вас, умников, — махнул я рукой на ржущего Лыко. — Стало быть, стрелемётов не будет.

Никто не ответил. Да и что тут ответишь.

Мужики задумались. Разнести чужую задумку — дело нехитрое, а вот сидеть после этого и не знать, что взамен, — тошно.

— Ночью всё же подкрасться можно, — сказал Рыжий без всякой надежды. — Как к Изяславу. Тихо подошли, пожгли, ушли.

— Раз можно, — отозвался Ворон. — Ну два. А после нас на всякой заставе ждать станут, костры по берегу жечь да цепи через протоку тянуть. Глеб дурак, что ли? Он один раз обожжётся и научится.

Помолчали ещё.

— Значит, борт в борт, — прогудел Бугай от печи. — По-старому. Крючья, топоры. Как деды воевали.

Никто ему не ответил.

Я знал, чем оно кончится. Первая застава — возьмём. Вторая — возьмём, потеряв троих. На третьей ляжет Клещ или Рыжий, на четвёртой — Бугай. К зиме от ватаги останется горсть, а Глеб только новых людей на заставы посадит. Мы будем разменивать бойцов один к одному — и проиграем, потому что у него мена в кошельке, а у меня в сердце.

Я глядел на свою бересту. На кривой прямоугольник поверх кривой черты.

В углу у двери сопел Карасик. Он всё воевал со своей бадьёй — упрямый чертёнок. Тыкал в неё пальцем, тряс, приваливал набок. Бадья всё текла. Черноволосый, сидел рядом на корточках.

— Клёпку менять надо, — сказал Карасик со знанием дела, тыкая пальцем в одну из дощечек, из которых и была собрана бадья. — Рассохлась.

— А где новую возьмёшь?

— В том и беда.

— Обруч осади, — не открывая глаз, буркнул от печи Бугай. — Дурья башка. Колотушкой.

Карасик замер. Поглядел на бадью, затем пошарил в углу, нашёл колотушку, примерился.

Стук. Стук. Стук.

Он бил по железному обручу, гоня его к днищу, где бадья шире. Обруч шёл туго, упирался, а всё же полз. Дерево заскрипело, застонало — клёпки сдвигались, тискались одна к другой, теснее, теснее.

Карасик плеснул в бадью воды из ковша. Подождал.

Ни капли.

— Гляди! — Он аж подскочил. — Гляди, встала!

Новенький недоверчиво пощупал днище.

— И всё, что ли? Так просто?

— А ты как думал, — важно сказал Карасик, сияя. Голос у него сделался вдруг взрослый, солидный. — Обруч набил — и всё. Её теперь изнутри хоть разопри — ни капли не выдавит.

Я поднял голову и уставился на бадью.

Бадья как бадья. Клёпки, донце, два обруча. Теперь вокруг нёё прыгает Карасик с детишками, потому что починил и она не течёт.

А ведь текла. Ничего в ней не поменялось просто пацан подбил колотушкой железную полосу, и всё.

Само по себе дерево тут ничего не держит, но пока обруч сидит, клёпкам деваться некуда — стиснуты одна к другой.

В голове ворохнулась мысль, за которую я тут же уцепился. Ведь стреломёт было бы неплохо пушкой заменить.

Порох у меня есть. Сделать его не проблема. Да только трубы нет, в которую этот порох зарядить можно.

Лить трубу? Для литья нужен чугун, для чугуна — печи, каких на Руси не будет ещё лет двести. Да и не литейщик я. Я литьё только издали знаю.

Я снова поглядел на бадью.

А что если трубу собрать? Бадью ведь никто не долбит из цельного бревна и никто её не строгает. Её просто собирают.

А если вместо дощечек положить железные полосы? Вроде были же такие пушки ранние.

Уложить эти полосы вокруг круглой болванки, край к краю. Вот тебе и труба, только рассыплется она. Но ведь их можно обручем собрать, как на бадье, и зафиксировать.

Делать обручи чуть теснее самой трубы, самую малость. Каждый раскалить в горне докрасна, чтоб раздался, и на горячую насадить сверху, поверх полос. Потом плеснуть водой.

Железо остынет и сожмётся. Всякое железо сжимается, остывая, тут и природа работает за меня. Обручи стянут полосы с такой силой, что о