Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Пальцы бережно коснулись холодного стекла. Это вино было старше самой Вероны в ее нынешнем виде. Его лозы пили солнце на склонах Везувия еще до того, как вулкан решил похоронить Помпеи. Или, может быть, это был урожай с виноградников Бургундии времен Карла Великого? Этикетка давно истлела, осталась лишь память и интуиция.

Штопор — изящная стальная спираль с рукоятью из кости — вонзился в пробку с тихим скрипом. Пробка сопротивлялась. Она срослась со стеклом, не желая покидать свое убежище. Нужно действовать осторожно. Одно неверное движение — и крошки упадут внутрь, оскверняя нектар. Медленно, с хирургической точностью, рука поворачивала инструмент. Натяжение… Скрип… И, наконец, мягкий хлопок — звук освобожденной души.

Аромат вырвался наружу джинном из лампы. Он не распространялся, он взрывался. Комнату мгновенно наполнил запах вяленой вишни, кожи, трюфелей, влажной земли и чего-то неуловимого, что можно назвать только запахом Времени. Ноздри жадно втянули этот букет. Голова слегка закружилась еще до первого глотка.

Хрустальный кубок, тонкий, как лепесток розы, принял в себя густую, тягучую жидкость. Цвет был глубоким, гранатовым, с кирпичным отливом по краям — признак благородной старости. Вино не лилось, оно стекало, словно масло, оставляя на стенках бокала «ножки», медленно ползущие вниз.

Первый глоток. Не пить. Держать во рту. Позволить жидкости омыть язык, согреться теплом тела. Вкус ударил по рецепторам симфонией. Сначала терпкость, вяжущая рот, затем сладость переспелых фруктов, и наконец — долгое, сложное послевкусие с нотками дыма и пряностей. Это было не вино. Это была история, закупоренная в стекло. Люди, давившие этот виноград, давно превратились в прах, их империи пали, их боги забыты. А вино живо. Оно победило смерть.

Тело само опустилось в глубокое кресло у камина. Огня не было — лето, — но в очаге мерцали свечи, создавая уютный полумрак. Ноги вытянулись на пуфе. Блаженство.

Рука потянулась к столику, где лежала небольшая книга в потертом кожаном переплете. Никаких золотых тиснений, простая, рабочая книга. Катулл. Римский развратник и гений.

Страницы шуршали под пальцами. Латынь. Родной, грубый, честный язык, на котором можно отдавать приказы легионам и шептать непристойности любовнице. Взгляд зацепился за строки:

'Vivamus, mea Lesbia, atque amemus,

rumoresque senum severiorum

omnes unius aestimemus assis!'

«Будем жить, моя Лесбия, будем любить, а на ропот суровых стариков не дадим и медного гроша».

Ухмылка тронула губы. Как точно. Суровые старики в Риме сейчас строчат буллы и энциклики, проклиная «еретика» из Вероны. Они грозят адом, отлучением, вечными муками. А здесь, в кресле, с бокалом бесценного вина, их угрозы стоят меньше, чем тот самый медный грош. Жизнь — это то, что происходит сейчас. Жизнь — это вкус вина на губах и тепло шелка на коже. Всё остальное — пыль и суета.

«Soles occidere et redire possunt…»

«Солнца могут заходить и вновь вставать…»

Бессмертие. Катулл писал о краткости жизни, о том, что после заката наступает вечная ночь. Он ошибался. Или нет? Для Виктора ночь длилась веками, но солнца действительно вставали и заходили, меняя эпохи. Менялись мечи на арбалеты, туники на камзолы. Но суть оставалась прежней. Люди всё так же хотят любить и убивать.

Епископ Вероны, читающий эротические стихи язычника и пьющий вино, украденное у мертвецов. Какая ирония. Если бы паства увидела своего «святого» сейчас, их вера треснула бы, как гнилой орех. Или, наоборот, окрепла бы? Ведь людям нравятся боги, похожие на них самих — порочные, любящие удовольствия, сильные. Аскетов уважают, но не любят. Любят тех, кто умеет жить вкусно.

Глоток вина. Еще один. Тепло разливалось по жилам, расслабляя каждый мускул, смывая напряжение прошедшего дня. Бертольдо с его опилками, Эццелино с его армией, интриги Джованни — все это отошло на второй план, стало далеким, незначительным фоном. Как жужжание комара за окном.

Взгляд упал на перстень с печатью, лежащий на столике рядом с книгой. Золото тускло блестело в свете свечей. Символ власти. Тяжелый, неудобный предмет. Без него палец чувствовал себя легче. Власть — это наркотик, но иногда от нее нужно отдыхать. Нужно снимать корону, чтобы не натереть мозоли на мозгах.

Тихий стук в дверь прервал размышления. Не тот официальный, требовательный стук секретарей или стражи. Другой. Осторожный, мягкий, почти интимный. Условный сигнал.

Губы растянулись в улыбке — не той хищной, волчьей ухмылке, что пугала купцов на площади, а в ленивой, довольной улыбке сатира.

— Войдите, — голос прозвучал низко, бархатно, без командных ноток.

Дверь приоткрылась бесшумно. На пороге стояли три фигуры. Три тени в белых, легких одеждах. Послушницы. Или, вернее, те, кого Джованни отобрал для «особого служения». Официально они пришли для вечерней молитвы и чтения писания Епископу. Неофициально… о, неофициальная часть была куда интереснее.

Они были разными, как сорта вина.

Первая — Изабелла. Северянка. Высокая, бледная, с волосами цвета льна и глазами холодными, как горные озера. В ней была стать и скрытый огонь, который нужно было раздувать медленно, как угли в камине. Она держалась прямо, с достоинством, но румянец на щеках выдавал волнение.

Вторая — Лючия. Смуглая, гибкая, с юга. Черные кудри выбивались из-под скромного чепца, губы, полные и яркие, казались созданными для греха. В ее глазах плясали черти. Она смотрела на Виктора не как на Епископа, а как на мужчину. С вызовом. С обещанием.

Третья — Анна. Рыжая. Огонь и хаос. Веснушки на носу, зеленые глаза, полные обожания и фанатизма. Для нее это было священнодействием. Она верила, что, отдаваясь ему, она касается божества. Самая опасная и самая сладкая смесь — похоть и вера.

— Владыка… — прошептала Анна, склоняясь в поклоне.

Жест рукой пригласил их ближе.

— Оставьте «Владыку» за дверью, дети мои. Здесь нет санов. Здесь есть только мы. И ночь.

Книга Катулла захлопнулась и легла на стол. Поэзия слов закончилась. Начиналась поэзия тел.

— Вы принесли масло?

Лючия кивнула, доставая из складок одежды небольшой флакон из синего стекла.