Для тебя бессмертный II - Сим Симович

— Сандал и мирра, как вы любите.

— Прекрасно.

Виктор поднялся с кресла. Шелк халата зашуршал. Он подошел к ним, возвышаясь над девушками, как скала. От него пахло вином, старыми книгами и мужской силой. Запах, от которого у монахинь подкашивались ноги.

Палец коснулся подбородка Изабеллы, приподнимая ее лицо. Взгляд в глаза.

— Ты дрожишь. Холодно?

— Нет… — выдохнула она, не отводя взгляда. — Страшно. И… сладко.

— Страх — это приправа к страсти. Без него скучно.

Рука скользнула ниже, по шее, к завязкам ее накидки. Медленно. Не срывать, а раскрывать. Как бутон. Или как подарок.

— Раздевайтесь. Не спеша. Я хочу видеть, как лунный свет ложится на вашу кожу. Хочу видеть, как тени играют в изгибах.

Он вернулся к креслу, взял бокал, сделал глоток и стал наблюдать. Это был театр. Лучший театр в мире. Три грации, сбрасывающие оковы стыда и одежды под взглядом своего идола. Белые ткани падали на пол, обнажая плечи, спины, грудь. Шорох одежды был громче, чем любой оркестр.

Воздух в комнате сгустился, наэлектризовался. Эротизм витал в нем, плотный, осязаемый. Это не было грязным развратом портовых шлюх. Это было искусство. Эстетика. Культ тела, возведенный в абсолют.

Виктор смотрел и чувствовал, как пробуждается древний голод. Не голод хищника, желающего убить, а голод творца, желающего владеть, лепить, извлекать звуки наслаждения.

— Подойдите, — голос упал до шепота.

Они приблизились, окружив кресло. Три нимфы вокруг старого сатира.

— Анна, налей вина. Лючия… — рука легла на смуглое бедро, ощущая жар кожи. — … начни с плеч. Этот день был тяжелым, и я несу на себе слишком много грехов. Разомни их.

Девушки двигались плавно, словно в трансе. Они знали свои роли. Они были частью этой ночной симфонии.

Глаза прикрылись. Ощущение теплых рук на плечах, запах женских волос, вкус вина на губах Анны, которая поднесла кубок… Все слилось в единую волну удовольствия. Мир за стенами мог гореть синим пламенем. Армии могли маршировать, короли могли умирать. Здесь и сейчас существовала только эта комната, этот запах, этот вкус.

Искусство вечности заключалось не в том, чтобы жить вечно. А в том, чтобы сделать вечным каждый момент наслаждения.

— Odi et amo, — прошептал Виктор в темноту, чувствуя, как нежные пальцы касаются груди. — Ненавижу и люблю. Но сейчас… сейчас я определенно люблю.

Рука потянулась и запуталась в рыжих волосах Анны, притягивая ее ближе. Игра началась по-настоящему. И в этой игре проигравших не будет.

Глава 12

Тяжелая, пряная капля масла сорвалась с горлышка синего флакона и упала на кожу. Горячо. Почти обжигающе. Следом — прохладные, уверенные пальцы Лючии, втирающие этот жар в уставшие мышцы плеч. Запах сандала и мирры мгновенно заполнил легкие, вытесняя остатки пыльного воздуха канцелярии. Этот аромат был густым, тягучим, обещающим забвение. Он напоминал о храмах Востока, где жрицы знали толк в ублажении богов, и о борделях Константинополя, где удовольствие возводилось в ранг искусства.

Глаза закрыты. Мир сузился до ощущений на спине. Руки южанки двигались умело, с силой, удивительной для такой хрупкой на вид девушки. Она находила узлы напряжения, скопившиеся за день бесконечного притворства и убийств, и безжалостно разминала их, заставляя кровь бежать быстрее. Боль смешивалась с наслаждением. Старые шрамы — память о мечах, копьях и когтях, которые рвали эту плоть столетиями, — под ее пальцами казались просто неровностями ландшафта, картой прожитых жизней.

— У вас так много отметин, Владыка… — шепот Лючии у самого уха. Горячее дыхание щекочет шею. — Словно вы воевали с самим Дьяволом.

— Дьявол — скучный собеседник, — ответ прозвучал лениво, хрипловато. — Я воевал со скукой и глупостью. Они оставляют самые глубокие раны.

Поворот головы. Взгляд упирается в ее лицо. Черные кудри упали на лоб, глаза блестят влажным блеском в свете свечей. В ней нет страха, только вызов и желание. Она знает, что красива. Она знает, зачем здесь. И она хочет взять свое.

Рука перехватила ее запястье. Тонкое, хрупкое. Пульс под подушечкой пальца бился часто, как у птицы. Одно движение — и кость хрустнет. Но сейчас нужна не смерть. Сейчас нужна жизнь.

Рывок — и Лючия оказалась на коленях, между ног сидящего в кресле «святого». Халат распахнулся, открывая торс, исполосованный белесыми рубцами.

— Анна. Вино.

Рыжая послушница подошла с кубком. Ее руки дрожали. В глазах — не просто страсть, а религиозный экстаз. Она смотрела на Виктора как на икону, сошедшую с алтаря, чтобы даровать ей благодать. Забавно. Для нее это не грех. Для нее это причастие.

Глоток из кубка. Терпкая влага омыла небо. Затем — наклон вперед. Губы накрыли губы Анны, передавая ей вино изо рта в рот. Вкус «Фалернского» смешался со вкусом юной слюны и мяты. Девушка тихо простонала, принимая дар, ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, тело выгнулось, подаваясь навстречу. Поцелуй был долгим, глубоким, собственническим. Язык исследовал ее рот с той же тщательностью, с какой днем исследовались карты Ломбардии. Завоевание. Взятие крепости без боя.

Когда губы разомкнулись, между ними потянулась тонкая нить слюны и вина. Анна дышала тяжело, ее лицо пылало, зрачки расширились, поглотив радужку.

— Вкусно?

— Божественно… — выдохнула она.

— Это не Бог, Анна. Это виноград и время. И ты.

Взгляд переместился на Изабеллу. Северянка стояла чуть поодаль, обнаженная, белая, как статуя из слоновой кости. Она не решалась подойти, скованная врожденной стыдливостью и холодным воспитанием аристократки. Но в этой скованности и была прелесть. Лед, под которым бурлит вулкан. Разбить этот лед — особое удовольствие.

— Подойди, Изабелла.

Она сделала шаг. Еще один. Свет свечей играл на ее коже, очерчивая изгибы бедер, высокую грудь с розовыми сосками, затвердевшими от прохлады и волнения.

— Сядь.

Рука указала на свободное место на широком подлокотнике. Она послушно опустилась, бедро коснулось плеча Виктора. Контраст. Ее кожа была прохладной, шелковистой, нежной.