Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Золото.

Не монеты, рассыпанные тонким слоем для вида. Нет. Слитки. Цепи. Кубки, расплющенные в блины. Монеты всех чеканок — венецианские дукаты, флорентийские флорины, имперские аугустали, арабские динары. Золотая река, застывшая в дубовом русле.

Свет от канделябров отразился в металле, ударив по глазам. В комнате стало светлее. Воздух, казалось, очистился. Запах страха и лекарств отступил перед чистым, холодным, металлическим ароматом богатства.

— Второй сундук полон серебра и драгоценных камней, — прошептал камерленго, словно боялся, что громкий голос разрушит наваждение. — Там опись. Сумма… Ваше Святейшество, сумма превышает годовой доход от всех епархий Франции.

Тишина. Вязкая, плотная тишина.

Взгляд оторвался от золота и вернулся к пергаменту с доносом. «Ересь». «Самоуправство». «Убийство». Слова на бумаге казались теперь такими маленькими, такими незначительными. Чернила выцветали на фоне блеска золота.

В голове щелкнули невидимые счеты. Война с Фридрихом высасывала казну. Наемники требовали оплаты. Римская знать требовала взяток, чтобы не открыть ворота имперцам. Кредиторы из Генуи уже не просили, а угрожали. Престол Святого Петра шатался, подтачиваемый безденежьем.

И вот — Верона.

Этот Виктор… Кем бы он ни был. Убийцей? Возможно. Еретиком? Вероятно. Но он прислал золото. Он не оставил его себе. Он не нанял на него армию, чтобы пойти на Рим. Он отправил его Сюда.

Пальцы потянулись к сундуку. Пришлось встать, преодолевая боль в коленях. Шаг, другой. Рука погрузилась в золотую груду. Холодный металл приятно холодил кожу. Монеты текли сквозь пальцы с мелодичным звоном.

— Kyrie eleison… — пробормотали губы, но молитва была обращена не к небу.

Камерленго стоял рядом, ожидая вердикта. Он тоже понимал. Он был казначеем. Для него Бог был великим бухгалтером, и баланс сегодня сошелся.

— Есть письмо? — вопрос прозвучал уже мягче.

— Да, Ваше Святейшество. Личное послание от Епископа Виктора.

Кардинал протянул свиток. Плотная, дорогая бумага. Печать красного воска. Странный символ — дракон, кусающий свой хвост. Не христианский символ. Гностический. Языческий.

Печать хрустнула под пальцем. Разворот свитка.

Почерк был четким, острым, уверенным. Не рука писаря. Рука человека, привыкшего держать меч.

'Святейший Отче,

Верона скорбит о том, что ересь ростовщичества так долго отравляла лоно Церкви. Мы искоренили эту заразу. Золото, нажитое на слезах христиан, возвращается туда, где оно должно служить во славу Божию — в Рим.

Мы молимся за Ваше здоровье. Мы готовимся встретить войска Тирана Эццелино. Мы станем щитом, о который сломается меч Империи.

Благословите нас. Или не мешайте нам умирать за Вас.

Епископ В.'

Никакого раболепия. Никаких витиеватых формул. Ультиматум, завернутый в шелк. «Или не мешайте нам». Дерзость. Неслыханная дерзость.

Но взгляд снова упал на сундук.

Эццелино да Романо — бешеный пес Фридриха. Если он возьмет Ломбардию, дорога на Рим будет открыта. Папские войска слабы. Наемники ненадежны.

А этот Виктор… он называет себя щитом.

Если он безумец — пусть умирает. Если он разобьет Эццелино — это чудо. Если Эццелино разобьет его — проблема решится сама собой, а золото уже здесь.

Беспроигрышная лотерея.

Губы тронула улыбка — тонкая, змеиная. Иннокентий IV был юристом. Он знал, что закон — это дышло. Каноны пишутся людьми, а людьми управляют обстоятельства. И золото.

— Камерленго.

— Да, Ваше Святейшество?

— Напишите ответ.

Пауза. Нужно подобрать правильные слова. Слова, которые ничего не стоят, но звучат дорого.

— Напишите: «Мы тронуты усердием нашего возлюбленного сына Виктора. Мы видели его дары и принимаем их как знак искреннего покаяния города Вероны».

— А как же… нарушения? Рукоположение? Убийство Альбицци?

Взгляд, острый как игла, вонзился в лицо кардинала.

— Какие нарушения? Альбицци были известными грешниками. Их души теперь в руках Господа, а их золото послужит делу веры. Разве это не есть высшая справедливость? А рукоположение… — рука сделала неопределенный жест в воздухе. — Времена тяжелые. Нам нужны пастыри, способные держать посох крепко. Если кардинал Ринальдо счел его достойным, кто мы такие, чтобы спорить с Духом Святым, который, несомненно, направлял его?

Камерленго поклонился, скрывая облегчение. Ему тоже перепадет от этой кучи. Все знали правила игры.

— И еще. Отправьте ему буллу. Подтвердите его сан. Дайте ему титул… скажем, «Защитник Веры в Ломбардии». Пусть тешится. Бумага дешева.

— А легаты? Те, что требуют расследования?

— Отозвать. Скажите им, что Папа лично взял дело под свой контроль. И пусть заткнутся. Сейчас не время для внутренних распрей.

Старик снова опустился в кресло. Боль в висках отступала. Золото действительно было лучшим лекарством. Оно смазывало шестеренки мира, заставляя их вращаться без скрипа.

Взгляд снова вернулся к письму Виктора. «Дракон, кусающий свой хвост». Уроборос. Символ вечности. Странный выбор для епископа.

— Кто ты такой? — шепот растворился в душном воздухе.

Интуиция, отточенная годами интриг, кричала, что в Вероне поселилось нечто опасное. Что этот «щит» может однажды обернуться мечом, направленным на горло самого Рима. Этот тон, эта уверенность, эта спокойная жестокость… Так не пишут фанатики. Так пишут равные.

Но сейчас…

Рука взяла тяжелый золотой дукат из сундука. На аверсе — профиль Фридриха. Теперь этот профиль будет платить швейцарским наемникам, чтобы они убивали солдат Фридриха. Ирония была восхитительной.

— Оставь сундуки здесь, — приказ камерленго.

— Здесь, Ваше Святейшество? Но сокровищница…

— Я сказал — здесь. Я хочу… помолиться над ними. Очистить их от скверны ростовщичества.

Кардинал понимающе кивнул и, пятясь, вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Щелкнул замок.

Одиночество. Теперь оно было не пугающим, а уютным.

Иннокентий IV, Викарий Христа, Наследник Князя Апостолов, сполз с кресла. Колени хрустнули, боль пронзила ноги, но он не обратил внимания. Он опустился на пол, прямо перед открытым сундуком.

Руки погрузились в золото по локоть. Ощущение металла было почти эротическим. Это была власть. Сгущенная, материализованная