Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Снова движение. Под ногами хлюпала вода. Холод пробирался сквозь кожу сапог, но тело давно привыкло игнорировать такие мелочи. Бывало и холоднее. В горах Норвегии, когда приходилось спать в сугробе, ожидая прохода ярла. Или в степях Скифии, где ветер сдирал кожу с лица. Это — всего лишь итальянская сырость. Неприятно, но не смертельно.

Желудок тихо заурчал, напоминая, что божественная сущность все же требует топлива. Рука нырнула в глубокий карман плаща и извлекла яблоко. Зеленое, крепкое, с блестящим боком. Трофей из разоренного сада Сан-Бонифачо.

Поднести ко рту. Вдохнуть аромат. Свежий, кисловатый запах яблока казался здесь чужеродным, диким среди вони гниющей растительности и потных тел.

ХРУСТ.

Звук укуса прозвучал в тишине подобно выстрелу. Сочный, громкий, жизутверждающий хруст. Сок брызнул на губы, кислый вкус взорвался на языке.

Солдаты, стоящие рядом, вздрогнули и повернули головы. Они увидели своего Епископа, своего полководца, стоящего посреди болота, в ожидании смертельной атаки лучшей кавалерии Европы… и он просто ел яблоко. Спокойно. Размеренно. С наслаждением.

Это ломало шаблоны. Если командир ест, значит, он не боится. Если он не боится, значит, он знает что-то, чего не знают они. Значит, есть надежда.

Плечи солдат начали распрямляться. Дрожь в коленях утихала. Психология толпы — простая вещь. Стаду нужен вожак, который не блеет. Вожак, который жует траву, глядя на волков, потому что знает: у него в рукаве припрятан дробовик.

— Вкусно, — констатация факта, брошенная в пространство. — В этом году хороший урожай. Жаль будет, если эти немецкие свиньи вытопчут сады. Придется их остановить здесь, в грязи. Чтобы яблоки остались целы.

По рядам пробежал смешок. Нервный, тихий, но это был смех. Лед ужаса треснул.

Взгляд устремился вперед, в молочную пелену. Туда, где начиналась твердая земля. Единственная дорога к Вероне. Узкое горлышко, зажатое между рекой и непроходимыми топями. Эццелино не идиот, он знает местность. Но он горд. Он пошлет фон Штарка проломить оборону таранным ударом, надеясь на мощь бронированных коней. Он думает, что ополчение разбежится от одного вида рыцарского клина.

Ошибка. Гордыня — мать всех ошибок.

Воспоминания нахлынули сами собой. Тевтобургский лес. Римские легионы, закованные в железо, марширующие по грязи под дождем. Варвары, легкие, быстрые, знающие каждую кочку. Варус, Варус, верни мне мои легионы… История любит спирали. Сегодня роль римлян играют немцы, а роль варваров — веронцы. Ирония судьбы.

Положить огрызок в карман. Мусорить не стоит. Потом можно будет скормить лошади. Если лошади выживут.

Земля дрогнула.

Сначала это было едва уловимое колебание. Рябь на поверхности грязной лужи у ног. Потом — звук. Низкий, глухой гул, идущий из-под земли. Не слышимый ушами, а ощущаемый диафрагмой.

Ритм.

Тум-тум. Тум-тум. Тум-тум.

Тысячи копыт, окованных сталью. Тысячи тонн живого веса и металла, движущихся в унисон. Сердцебиение войны.

Туман начал меняться. Он не рассеялся, но в нем появилось движение. Тени. Огромные, гротескные силуэты, выплывающие из белой мглы, словно корабли-призраки.

Сначала звуки труб. Резкие, пронзительные, надрывные. Они рвали тишину в клочья, возвещая о приходе смерти. Затем — лязг. Тысячи колец кольчуг, трущихся друг о друга. Стук мечей о щиты. Фырканье коней.

Вот они.

Авангард. «Железные головы». Цвет рыцарства Империи.

Они выплывали из тумана медленно, шагом. Фон Штарк берег силы коней для последнего рывка. Умно.

Первый ряд. Великаны на дестриэ — огромных боевых конях, тоже закованных в броню. Шлемы-топфхельмы с узкими прорезями для глаз, увенчанные рогами, крыльями, гербовыми фигурами. Щиты с черными орлами и красными львами. Копья, длинные, как корабельные мачты, устремлены в небо.

Красиво. Чертовски красиво. Эстетика уничтожения, отточенная веками. Смотреть на них — это как смотреть на лавину. Величественно и страшно.

Солдаты Вероны попятились. Инстинкт самосохранения кричал: «Беги!». Нога пикинера скользнула в грязи. Строй дрогнул.

Пора.

Виктор шагнул вперед, выходя за линию щитов. Один. В черном плаще, без шлема, с двуручным мечом на плече, который он держал небрежно, как лопату.

Он встал на кочку, возвышаясь над болотом. Мишень. Вызов.

Ветер, внезапно налетевший с реки, рванул полы плаща, открывая под ним простые, черненые латы без гербов.

— Ну что, гости дорогие! — голос, усиленный раскатистым эхом (или, возможно, маленькой акустической хитростью с положением гортани), прогремел над полем. — Вы пришли в мой дом без приглашения! Вы не вытерли ноги!

Рыцари в первых рядах замедлились. Они видели одинокую фигуру. Безумец? Святой? Самоубийца?

Фон Штарк, ехавший в центре клина, поднял руку. Гул копыт стих. Строй остановился в ста шагах. Немецкий барон откинул забрало. Его лицо, красное, мясистое, с пышными усами, выражало недоумение.

— Ты кто такой, червь? — проревел он. Немецкий акцент был грубым, лающим.

— Я — тот, кто будет тебя отпевать, — спокойный ответ. — Но у вас есть шанс. Разворачивайте коней. Уходите. Скажите Эццелино, что болото сегодня не в духе.

Хохот. Грубый, лающий хохот сотен глоток. Рыцари смеялись. Этот поп угрожает им? Им, прошедшим Палестину и половину Европы?

— Смините их! — рявкнул Штарк, опуская забрало. — В землю! В грязь! Gott mit uns!

Труба взвизгнула.

Земля подпрыгнула. Клин двинулся. Сначала шагом, потом рысью. Тяжелые кони набирали разгон. Земля дрожала так, что стоять было трудно. Стена стали надвигалась, неумолимая, как судьба.

Виктор не сдвинулся с места. Он стоял, опершись на меч, и смотрел. Он считал.

Пятьдесят шагов. Твердая почва заканчивается.

Сорок шагов. Начинается слой ила, прикрытый травой.

Тридцать шагов. Зона поражения.

Рыцари опустили копья. Лес острых жал нацелился в грудь веронской пехоты. Солдаты за спиной Виктора зажмурились, готовясь к удару.

Но удара не последовало.

Раздался звук, похожий на громкий, влажный чавкающий вздох.

Передний ряд коней, набравших инерцию галопа, влетел в полосу скрытых ям и топкой жижи.

ХРУСТ.

Это был не хруст яблока. Это был хруст десятков