Для тебя бессмертный II - Сим Симович

— Ты проиграл. Прими это как мужчина, а не как истеричка.

Штарк перестал дергаться. Он лежал, тяжело дыша, глядя в небо, по которому плыли равнодушные облака.

— Убей меня, — прохрипел он. — Добей. Не позорь пленом.

— Смерть — это слишком просто, — ответ был тихим, предназначенным только для ушей немца. — Смерть обнуляет долги. А ты, мой друг, слишком много должен этому миру. И мне.

Рука в перчатке схватила немца за горжет (ошейник доспеха) и рывком приподняла его голову над грязью.

— Марко!

Капитан гвардии, весь в чужой крови, материализовался рядом.

— Здесь, Владыка.

— Этого — отдельно. В мой шатер. Отмыть, но не кормить. И не давать спать. Я хочу поговорить с ним, когда он поймет, что его жизнь стоит меньше, чем дерьмо на моих сапогах.

Штарка поволокли прочь. Он не сопротивлялся. Его дух был сломан, перемолот жерновами унижения.

Битва заканчивалась. Отдельные стычки еще вспыхивали по краям поля, где добивали разрозненные группы пехоты Эццелино, но исход был решен. «Стальные Свиньи» утонули. Верона выстояла.

Виктор выпрямился, озираясь. Поле боя представляло собой сюрреалистический пейзаж. Горы трупов, торчащие из болота копья, перевернутые телеги, догорающие островки огня. Дым стелился по земле, смешиваясь с туманом.

Тело ныло. Адреналин начинал отступать, уступая место тупой, свинцовой усталости. Ушибленные ребра напоминали о себе при каждом вдохе. Плечо, которым он встретил удар Штарка, горело.

Но это была приятная боль. Боль живого существа.

К ногам подкатился чей-то шлем. Дорогой, украшенный золотой инкрустацией. Пустой. Хозяин, видимо, остался где-то там, в глубине трясины.

Носком сапога Виктор пнул шлем. Тот покатился, звеня о камни и доспехи мертвецов. Футбол черепами и железом. Старая забава.

— Леонардо! — крик в сторону тыла.

Инженер, бледный как полотно, но с горящими глазами, выглянул из-за укрытия на холме. Он видел все. Он видел, как его творение сжигает людей. И его, кажется, сейчас стошнит. Ничего. Привыкнет. Наука требует жертв, и обычно это чужие жертвы.

— Собери горшки! Те, что не взорвались! Не оставлять ничего! И телеги… то, что от них осталось. Я не хочу, чтобы секрет смеси достался мародерам.

Инженер кивнул и исчез.

Теперь самое главное. Реквием.

Виктор двинулся по полю. Медленно, методично. Клевец в руке опустился, теперь он опирался на него как на трость. Он шел не как победитель, а как хозяин, осматривающий свои владения после урагана.

Под ногами хрустело. Иногда стекло, остекленевшее от жара. Иногда кости.

Вот лежит лошадь, разорванная взрывом. Ее глаза открыты, в них застыл ужас. Рядом — всадник. Половина тела обгорела до черноты, вторая половина нетронута. Причуды взрывной волны. Он еще дышит. Слабо, сипло.

Остановиться. Посмотреть. Парень лет двадцати. На груди — медальон с портретом какой-то девицы. Наверное, невеста. Ждет его в замке где-то под Инсбруком. Не дождется.

Жалость? Нет. Понимание. Парень умирает в муках. Ожоги такой степени не лечатся. Он будет гнить заживо еще несколько дней, если оставить его так.

Клевец поднялся. Короткий, точный удар острым клювом в висок. Тело дернулось и затихло. Дыхание оборвалось.

— Requiescat in pace, — сухо, безэмоционально.

Это не убийство. Это милосердие. Единственный дар, который он может дать этому глупцу, поверившему в сказки о рыцарской славе.

Дальше. Еще один. Веронец. Живот вспорот, кишки наружу. Он пытается запихнуть их обратно грязными руками, плача и зовя маму.

Присесть рядом. Взять за руки, убирая их от раны.

— Тихо, солдат. Тихо.

Парень смотрит мутными глазами. Узнает.

— Епископ… я… больно…

— Знаю. Сейчас пройдет. Ты хорошо сражался. Ты герой.

Ладонь ложится на лоб, закрывая глаза. Другая рука нащупывает стилет на поясе. Быстрое движение под ребра, прямо в сердце. Парень вздыхает и затихает навсегда.

— Спи.

Встать. Вытереть стилет о плащ умирающего. Идти дальше.

Танец Мясника закончился. Началась работа уборщика. Кто-то должен выносить мусор, даже если этот мусор еще недавно дышал, любил и надеялся.

Солнце наконец пробилось сквозь дым и туман. Яркое, веселое, летнее солнце. Его лучи заиграли на лужах крови, превращая кошмар в сюрреалистическую картину, полную багровых бликов.

Виктор остановился в центре поля, окруженный смертью. Он глубоко вдохнул. Воздух был пропитан железом. Вкусом монет, вкусом крови, вкусом меча. Вкусом победы.

Он победил. Опять.

Но радости не было. Была лишь пустота и холодное осознание: это только начало. Эццелино не остановится. Это был лишь авангард. Главные силы еще впереди. И там будет больше мяса, больше огня, больше грязи.

Нужно выпить. Срочно. И смыть с себя эту корку из чужой жизни, засохшую на лице.

Поворот к шатру. Там ждет Штарк. Там ждет политика. Там ждет следующий ход в этой бесконечной партии.

Позади, над полем, начали кружить вороны. Первые падальщики уже прибыли на пир. Природа не терпит пустоты.

— Приятного аппетита, — бросил Виктор птицам, не оборачиваясь.

Он сделал свою работу. Теперь очередь за ними.

Шатёр Епископа был островком относительного порядка посреди океана грязи и хаоса. Снаружи, за пологом из плотной вощеной парусины, мир всё ещё корчился в агонии: слышались крики мародеров, делящих добычу, ржание раненых лошадей, которых пристреливали, и глухой стук лопат — похоронные команды начали свою работу. Внутри же царил полумрак, пахло старой кожей, вином и тлеющими углями в жаровне.

Виктор стоял у умывальника — простой медной чаши на треноге. Вода в ней уже стала розовой. Руки погружались в жидкость, смывая корку из чужой крови, грязи и пороховой гари. Слой за слоем. Под этой маской снова проступала бледная кожа, чистая, без единой царапины, хотя ещё час назад доспех принимал удары, способные раздробить кости. Регенерация работала тихо, незаметно, пожирая ресурсы организма, требуя взамен калорий и отдыха.

Снять доспехи было облегчением, сравнимым с оргазмом. Тяжелый, пропитанный потом поддоспешник