Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Глаза поднялись вверх.

Небо. Огромный, черный купол, усыпанный мириадами алмазных крошек. Звезды. Они были яркими, чистыми, равнодушными.

Виктор оперся локтями о каменные перила, сжимая в руке кубок. Мрамор холодил кожу рук, но вино грело изнутри.

Вот она, Большая Медведица. Каллисто. Овидий писал о ней. А вот Орион, вечный охотник. Они висели там, когда Виктор был мальчишкой и бегал по лесам с каменным топором. Они висели там, когда он сидел на троне Одина во сне. Они будут висеть там, когда от Вероны останутся лишь руины, поросшие плющом.

Философия? Нет. Просто констатация. Мы — пыль. Даже бессмертные — пыль, просто чуть более долговечная. И в этом осознании было странное утешение. Если все не имеет значения, значит, можно делать все, что угодно. Можно строить империи, можно разрушать их, можно любить монахинь и пить вино тысячелетней выдержки. Смысл не в результате. Смысл в процессе.

Сзади, из глубины комнаты, донесся тихий вздох во сне. Жизнь. Теплая, хрупкая, сладкая жизнь, лежащая на его постели.

Губы тронула улыбка. Искренняя. Без цинизма.

— Хорошая шутка, Господи, — шепот улетел в ночное небо, к звездам. — Создать мир полным боли и дерьма, но оставить в нем вино и женщин. Ты, старый плут, знал, как подсластить пилюлю.

Глоток вина. Вкус истории на языке.

— Но моя шутка будет смешнее. Я заставлю этот мир работать по моим правилам. Хотя бы на время. Хотя бы в этом проклятом городе.

Взгляд опустился на горизонт, туда, где на востоке небо начинало сереть, предвещая рассвет. Там была армия Эццелино. Там была война. Смерть шла сюда.

— Иди, — тихо произнес Виктор, салютуя кубком невидимому врагу. — Иди сюда, сукин сын. Я встречу тебя. Я выпью твою кровь, как это вино. И я трахну твою армию так же, как трахнул эту ночь.

До дна.

Пустой кубок звякнул о камень перил.

Вдох. Выдох.

Ночь закончилась. Начиналась игра. И Виктор Крид, Епископ Вероны, Трикстер и последний римлянин в мире варваров, был готов сделать свой ход.

Латеранский дворец задыхался. Июльский зной, плотный и липкий, просачивался сквозь толстые каменные стены, игнорируя величие Святого Престола. Воздух в папских покоях стоял неподвижно, пропитанный запахом старого воска, лекарственных трав, пыльных гобеленов и страха. Страх пах кисло, как скисшее молоко, и этот запах исходил не от старика, сидящего в высоком кресле с резной спинкой, а от согбенных фигур кардиналов, замерших у дверей.

Голова раскалывалась. Виски сжимал невидимый железный обруч, пульсирующий в такт с гулкими ударами сердца. Тяжелая тиара была снята и покоилась на бархатной подушке, но ее фантомный вес продолжал давить на череп, вдавливая мысли в вязкую трясину усталости. Синибальдо Фиески, нареченный Иннокентием IV, чувствовал себя не наместником Бога на земле, а старым, больным животным, загнанным в золотую клетку.

Рука, узловатая, покрытая пигментными пятнами и синими венами, похожими на реки на карте проклятого мира, потянулась к стопке пергаментов. Пальцы дрожали. Подагра крутила суставы, напоминая, что плоть тленна, даже если дух облечен высшей властью.

Верона.

Это слово жгло язык. Верона. Город, который еще месяц назад был лишь точкой на карте Ломбардии, одной из многих голов гидры в бесконечной войне с Антихристом Фридрихом, внезапно стал центром мироздания. И центром головной боли.

Пергамент хрустнул. Глаза, выцветшие, слезящиеся, но сохранившие цепкость юриста, впились в строчки донесения. Буквы плясали. Почерк папского легата, бежавшего из города, был неровным, сбивчивым, выдающим панику писавшего.

«…Епископ Виктор… рукоположен per saltum… без согласования с курией… но при поддержке кардинала Ринальдо…»

Абсурд. Каноническое право растоптано. Рукоположение «скачком», из мирян в епископы, — редкость, допустимая лишь в чрезвычайных обстоятельствах. Но здесь? Здесь это выглядело как захват. Рейдерство, совершенное с наглостью, достойной самого Императора.

Взгляд скользнул ниже.

«…Казнь ростовщиков Альбицци… обвинение в ереси и сговоре с Дьяволом… золото конфисковано в пользу Церкви…»

Альбицци. Старый, уважаемый клан. Они ссужали деньги самому Престолу, когда казна пустела. И теперь их нет. Вырезаны. Уничтожены. А их золото…

Грудь сдавило. Дыхание перехватило. Это самоуправство граничило с безумием. Этот «Виктор» — кто он? Откуда взялся? Шпионы молчат, или их донесения противоречат друг другу. Одни говорят — святой аскет, спустившийся с Альп. Другие — мясник, утопивший банды в крови. Третьи шепчут о чем-то темном, древнем, о глазах, в которых нет души.

«…Чудо на площади Сан-Дзено… Огонь небесный сошел по его слову… Народ боготворит его… Называет „Пастырем Волков“…»

Чудо. Губы скривились в презрительной усмешке, обнажив желтые зубы. Чудес не бывает. Бывает фокус, бывает совпадение, бывает массовая истерия. Бог давно перестал вмешиваться в дела людей, предоставив своим слугам разбираться с дерьмом самостоятельно. Если в Вероне сошел огонь — значит, кто-то поднес факел.

Стук в дверь прервал размышления. Тихий, вкрадчивый, трусливый.

— Входи, — голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.

Дверь приоткрылась, и в покои скользнул кардинал-камерленго. Его лицо было бледным, но глаза горели странным, лихорадочным блеском. Он не шел, он плыл, стараясь не шуметь, но подол его сутаны шуршал о каменные плиты, раздражая слух.

— Ваше Святейшество… — камерленго склонился в глубоком поклоне, почти касаясь носом пола. — Прибыл обоз. Из Вероны.

Верона. Опять.

Рука сжала подлокотник кресла так, что побелели костяшки. Что этот выскочка прислал? Головы легатов? Декларацию о независимости? Объявление войны?

— И? — одно слово, тяжелое, как камень.

— Десятина, Ваше Святейшество. И… — кардинал сглотнул, кадык на его тонкой шее дернулся, — … добровольное пожертвование на борьбу с Императором-Антихристом.

— Пожертвование?

— Огромное.

Камерленго выпрямился и сделал знак рукой. В покои вошли четверо слуг, сгибаясь под тяжестью двух окованных железом сундуков. Они поставили ношу на ковер перед креслом с глухим, утробным стуком. Металл ударился о дерево и камень. Звук, который невозможно спутать ни с чем. Звук власти.

Слуги удалились, пятясь задом, боясь повернуться