"Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 - Харальд Хорф

– Ну что вы… – вяло возразил Рахманов.

– Вы так думаете? Ну что ж, мне стало легче. Ну кто ж знал, что он ревнив до безобразия: застал меня в обществе купца Жабина и устроил совершенно мерзкую, вымотавшую мои бедные нервы, сцену. А господин Жабин всего-то угощал меня шампанским после спектакля! Ну и пусть, что в моем номере. Что тут такого? Конечно, я вспылила… наговорила ему лишнего, отчего господин Стаховский тотчас в чем был и уехал бог знает куда… Ах, я так несчастна, милый Дмитрий Михайлович! Жабин – и тот оказался подлецом. Представьте себе, не стал оплачивать мою поездку в Ниццу, подлечить мои расстроенные внезапным расставанием нервы…

Щукина, наконец, замолчала. Спектакль окончен: аплодисменты, занавес, выход на поклон.

В затянувшейся паузе Рахманов догадался, что от него требуются горячие овации или хотя бы слова утешения. Не без труда, но он все-таки их нашел:

– Ну что вы, милая Ираида, все образуется.

Рахманов, в свою очередь, разыгрывать участие даже не пытался – Щукина все равно слышала лишь то, что хотела. Вместо этого поймал ее чудесный взгляд и, молчаливо требуя, чтобы она отвечала только правду, поинтересовался:

– Так вы отправились в «Ласточку» тотчас после того, как господин Стаховский покинул гостиницу?

– Ну что вы, стояла глубокая ночь, когда этот несносный ревнивец закатил мне сцену и умчался куда глаза глядят. А я уехала чуть свет на следующее утро.

– К чему же такая срочность, милая Ираида? Разве у вас не было обязательств перед театром?

– Ах, Боже мой, и вы про обязательства! Какие уж тут обязательства, когда я была так страшно расстроена? В таком стрессе играть спектакли решительно невозможно. Мне требовался отдых, потому Аннушка показала мне ту рекламную заметку и спросила, отчего бы мне не поехать к морю. К чему эти расспросы, не понимаю? – вдруг рассердилась Щукина. – Может быть, вы думаете, что я поехала следом за этим безумным ревнивцем и убила его вот своими собственными руками?

Она, возмущаясь, протянула ему обе свои изнеженные ручки. До того тонкие и хрупкие, что невозможно и вообразить, что те ручки могут разворошить взрослому мужчине ребра.

– Что вы, что вы… – пошел на попятную Рахманов, – я вовсе так не думаю. И, потом, если не ошибаюсь, господина Стаховского убили только следующей ночью. А ведь вы тогда уже были в пансионате, я полагаю?

Впрочем, ответ Рахманов знал.

– Разумеется, – предсказуемо ответила актриса. – Сидеть в номере невообразимо скучно, а прочие постояльцы еще не явились. Так что весь вечер и добрую часть ночи мы играли в бридж. Мы – это я, Аннушка и Юлия Николаевна, здешняя хозяйка. – Глаза ее вдруг опять стали лукавыми: – За них я могу поручиться. А вот спала ли в это время наша любезная Ларочка, или ж отлучалась из дому – никто из нас не видал.

Замечание про Лару, к полной его неожиданности, задело Рахманова за живое. Против воли снова швырнуло в то видение, что посетило его под утро: когда Лара, его невинная, чистая Лара, со страстью отдавалась Стаховскому. А после убила того, вонзив кинжал в грудь.

И тогда, и теперь Рахманов изо всех сил убеждал себя, что, как и прочие, всего лишь стал жертвой неких чар. Увидел вместо убийцы ту, которую считал красивейшей из женщин. Что истинное ее лицо скрыто ото всех – необязательно ей быть даже блондинкой.

Он убеждал себя в этом и почти уже сам поверил – да только последние слова Щукиной опять поселили в нем тревогу.

Однако он сделал вид, будто пропустил замечание об алиби Лары мимо ушей.

– Полагаю, ни вы, ни Анна Григорьевна, ни Юлия Николаевна от карточного стола надолго не отлучались? – спросил Рахманов, вернувшись к теме их разговора.

– Надолго – нет, – уверенно заявила Щукина. – Впрочем, Аннушка ушла спать раньше всех, сразу после полуночи… но вы же не станете подозревать в жестоком убийстве мою гримершу? – Она даже рассмеялась. – Никто не умеет взбивать локоны лучше Аннушки, так что не позволю вам обижать мою душечку!

– Что вы, что вы, милая Ираида, я всего лишь писатель – и в мыслях не было кого-то подозревать.

– Раз вы так говорите, то я вам верю. Уж вы-то не похожи на прочих мужчин, Дмитрий Михайлович. – Щукина в последний раз всхлипнула и обратила к нему лучистые зеленые глаза, прекрасно осознавая волнующую силу своего взгляда. Поинтересовалась: – К слову, вы когда в следующий раз едете в Ниццу?

Так наивно и искренне она это спросила, что Рахманову в самом деле стало ее жаль.

– Что вы, какая Ницца – на свои гонорары я могу позволить себе только отдых в пансионате Юлии Николаевны, увы.

Актрису это привело в изумление. Она не поверила:

– Как же? Господин Чехов, я слышала, то и дело ездит в Европу…

– Жаль вас расстраивать, но я не Чехов, – развел он руками.

Но madame Щукина все равно расстроилась и даже не пыталась этого скрыть.

– Куда же шляпка запропастилась, ума не приложу! – проворчала она, хмуро осматриваясь. Рахманов Щукину более не интересовал, и она вполне ясно дала это понять.

– Желаете, чтоб я позвал Анну Григорьевну?

– Уж сделайте милость! – не собиралась скрывать раздражения актриса.

Рахманов улыбнулся ей тогда вполне радушно и откланялся. Откланялся, уже четко понимая, что вопросов к мастерице взбивать локоны у него не меньше, чем к самой Щукиной.

* * *

Далеко от пляжа Анна Григорьевна уйти не успела – Рахманов нашел ее на смотровой площадке, огороженной от обрыва решеткой каслинского литья. Причем стояла женщина столь близко к краю, что на мгновение Рахманову почудилось, будто она собирается прыгнуть. Но нет: вытянув шею, Анна Григорьевна, оказывается, смотрела вниз, на Ларину бухту, пустующую сейчас. И заметив Рахманова, не устыдилась своего любопытства.

– Наслаждаетесь видами? – подойдя, Рахманов улыбнулся, сколь мог радушно.

Та качнула головой, но сочла вопрос риторическим и не ответила. Разговор с ней отчего-то не клеился; Рахманов чувствовал себя неуютно в ее обществе и не мог понять причины – ведь взгляда она не прятала, прошлое ее читалось легко, и было самым незамысловатым.

Анна Григорьевна Андрошина родилась далеко отсюда, в Петербурге, в бедняцкой семье рабочих. Подобно Щукиной, с детства болела театром и в пятнадцать убежала из дому, прибившись к труппе. Была костюмершей, гримершей, редко-редко получала маленькие проходные роли. В театре ее любили за золотые умелые руки,