Я - Товарищ Сталин 11 - Андрей Цуцаев

Седой покачал головой:

— Там будет охрана в три кольца. Уже строят новый периметр вокруг аэродрома. Бетонные столбы, колючая проволока, даже прожектора привезли.

Синяя рубаха:

— Не там. Не на аэродроме. По дороге туда. Специальный поезд. Маршрут известен до минуты. Остановка в Хэнъяне на два часа. Там будет встреча с местным хозяином провинции. Он выйдет на перрон. Поговорит. Покурит свою американскую сигарету. Пожмёт руки офицерам. Вернётся в вагон. Двадцать минут. Максимум двадцать пять. Этого хватит.

Широкоплечий наклонился вперёд:

— Кто будет на перроне?

Синяя рубаха перечислил по пальцам:

— Я. Ты. Ещё двое, которых он в жизни не видел. Один уже три года работает стрелочником на той ветке. Второй продаёт чай и жареные семечки у входа на вокзал десять лет подряд — старуха его знает даже по походке. Плюс один запасной — мальчишка, который носит телеграммы. Все свои. Все проверенные.

Шляпа спросил:

— А если охрана не отпустит его дальше красной ковровой дорожки?

Синяя рубаха:

— Отпустит. Он любит показывать, что он «свой человек». Всегда выходит к солдатам, к крестьянам, к женщинам с детьми. Особенно когда рядом иностранные корреспонденты. Ему нужно, чтобы потом в газетах напечатали: «что он близок к народу». Он сам попросится выйти. Сам отмахнётся от охраны: «Не мешайте, я на две минуты».

Молодой:

— А если в этот раз не попросится?

Синяя рубаха пожал плечами:

— Тогда будет другой случай. Но он попросится. Я его знаю пятнадцать лет. Он не упустит случая покрасоваться в белом кителе перед объективами «Life» и «New York Times».

Седой спросил тихо:

— Что потом?

Синяя рубаха посмотрел на каждого по очереди:

— Потом поезд поедет дальше. А в Куньмине будет пустой вагон, много крика и много крови на перроне Хэнъяна. Мы исчезнем сразу. Каждый своей дорогой, заранее обговоренной. Один — на север, через Шэньси, к старой доярке. Второй — на юг, в Гуанси, там горы и леса. Третий — в Шанхай, откуда сядет на французский пароход до Марселя. Четвёртый останется здесь, растворится среди рикш и носильщиков. Пятый — через Хайфон в Аннам, а оттуда куда глаза глядят. Через месяц нас не найдут даже с собаками.

Широкоплечий:

— Кто скажет старой доярке, что работа сделана?

Синяя рубаха улыбнулся шире:

— Никто не скажет. Она сама услышит. По радио. Когда диктор задохнётся от волнения и скажет: «На жизнь такого-то совершено покушение…» Она поймёт. Нальёт себе чаю из термоса. Улыбнётся там, в своей пещере в горах. И скажет своим: «Теперь наша очередь».

Шляпа спросил последнее:

— А если не получится? Если он выживет?

Синяя рубаха смотрел на него долго, спокойно, без тени сомнения:

— Тогда получится в следующий раз. Или через раз. Или через десять. Пока не получится. Потому что другого пути уже нет. Он перешёл черту, которую не переходят живыми. Он продал то, что не продаётся ни за какие деньги мира. Теперь либо он уходит, либо мы все уходим вслед за ним — в лагеря, на виселицы, в безымянные ямы. Выбор сделан. Осталось только довести дело до конца.

Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко лает собака и скрипит телега мусорщиков.

Они доели яйца, собрали скорлупу и огрызки редьки обратно в газету. Синяя рубаха завязал узелок крепким узлом и спрятал под рубаху за пазуху. Седой встал первым, отряхнул штаны.

Один за другим они вышли через разные щели. Молодой вышел последним — оглянулся, убедился, что никого, и тоже растаял в темноте.

На улице уже совсем стемнело. Из соседней лачуги доносилась тихая мелодия — старый патефон крутил «Мо Ли Хуа». Голос певицы дрожал, пластинка была поцарапана, но песня всё равно лилась, грустная и красивая. Синяя рубаха остановился на секунду, послушал. Потом пошёл дальше.

До конца августа оставалось меньше месяца. Дел было ещё очень много: проверить оружие, договориться с стрелочником, купить билеты запасным людям, подготовить пути отхода, распределить деньги, которые остались от последнего перевода из Яньаня.

А в это самое время, в большом доме на другом конце города, человек в белом летнем кителе подписывал приказ о создании новой авиагруппы под китайским флагом, но с американскими пилотами и американскими самолётами. Он поставил подпись аккуратным почерком, отложил перо, потёр виски и подошёл к открытому окну. Янцзы текла мутно-жёлтая, пароходы гудели, уходя вниз по течению к Шанхаю.

Он смотрел на реку и думал, что история наконец-то повернулась в правильную сторону. Что Маньчжурия скоро вернётся без единого выстрела. Что американские кредиты и американские самолёты спасут страну. Что он сделал единственно верный выбор.

Он не знал, что в этот самый момент пятеро человек в заброшенной рисовой сушилке на окраине только что вынесли ему приговор. И что в Хэнъяне уже ждёт человек в синей железнодорожной форме с винтовкой «Арисака», завёрнутой в мешковину. И что маршрут уже расписан по минутам, а перрон уже измерен шагами.

Он просто смотрел на реку и улыбался.

А в темноте на окраине города пятеро человек расходились по своим норам, и каждый нёс в голове одну и ту же картину: дым паровоза, белый китель на солнце, двадцать минут на перроне и короткий звук выстрела, после которого всё изменится навсегда.

* * *

Начало августа 1937 года, Шанхай. Улица Бубблинг-Уэлл-роуд, участок между Авеню Жоффр и Юй Юн-роуд.

День выдался очень жаркий. Солнце висело над крышами, будто кто-то прибил его гвоздём к небу и забыл снять. Трамваи шли переполненные: на подножках висели мальчишки-газетчики, внутри — клерки с веерами, дамы в полотняных платьях, прижимавшие к груди сумки с рисом и консервами. Каждый вагон был как консервная банка, набитая людьми.

На перекрёстке у католического собора Сюй стоял регулировщик. Он поднимал и опускал руки, но движение транспорта всё равно не слушалось и было хаотичным. Рикши протискивались между автомобилями, кричали что-то по-китайски, по-английски, по-русски. «Форд-V8» с дипломатическими номерами сигналил длинно и нахально, пока регулировщик не ткнул в него белой перчаткой. Тогда водитель высунулся и показал кулак, но поехал дальше.

По тротуарам текли потоки людей. Китайцы в длинных халатах из тонкого шёлка, европейцы в белых костюмах, офицеры в форме цвета хаки с красными нашивками, еврейские беженцы из Германии с чемоданами, обмотанными верёвками, русские эмигранты в потрёпанных френчах, филиппинские музыканты с гитарами за спиной. Все куда-то спешили, и движение в этом большом городе