Я - Товарищ Сталин 11 - Андрей Цуцаев

До большого взрыва оставалось совсем немного.

Глава 18

Август 1937 года, Абиссиния.

Абрэхэм Йоханнис уже не считал, сколько раз за последние шесть недель он спускался с гор в Аддис-Абебу и поднимался обратно. Дорога стала привычной и уже не вызывала никаких эмоций. Он знал каждую яму на тракте, каждый пост аскари, каждый поворот, где можно сократить путь, срезая через сухое русло. Мул Гырма теперь сам останавливался у знакомых ворот в Дэбрэ-Бырхане, где дальний дядя всегда держал для него охапку свежей травы.

Дома всё изменилось к лучшему. Отец, Ато Йоханнис, впервые за год прошёл от хижины до кофейной рощи без чужой руки под локоть. Он сидел на камне, смотрел, как солнце золотит зёрна, и тихо плакал от радости. Мать купила двух новых коз и большую медную джабану, в которой теперь варила кофе для всей деревни по воскресеньям. Сестрёнки — Сэламавит, Мылех и Воркит — щеголяли в платьях из ярко-синего шебби, купленного на виа Наполи. А младший Тэкле уже ходил в миссионерскую школу и приносил домой пятёрки по арифметике.

Люди в деревне перешёптывались: «У Йоханнисов появился богатый родственник в столице» или «Абрэхэм нашёл итальянца, который платит вперёд за весь урожай». Никто не спрашивал прямо, откуда деньги — в Тигре не принято. Главное, что семья больше не голодала и не считала каждую копейку.

Абрэхэм молчал. Он привозил деньги, отдавал матери достаточно, оставляя себе лишь небольшие суммы на дорогу и мелкие подарки. Остальное прятал в два глиняных горшка под полом хижины. Первый уже был полон, второй наполнялся быстро. Иногда ночью он вытаскивал пачки лир, пересчитывал их при свете лучины и снова закапывал. Двести, триста, пятьсот… Цифры росли, как кофе в хороший сезон.

Задания становились всё разнообразнее. В июле он носил только записки и мелкие свёртки. В начале августа ему начали доверять больше. Однажды пришлось три дня подряд ходить мимо итальянского склада у вокзала и считать грузовики с боеприпасами. Другой раз — пронести через пост аскари коробку с патронами, спрятанными под мешком зерна. Каждый раз платили сразу и щедро. Десять, пятнадцать, двадцать пять лир. Однажды дали сразу пятьдесят.

Он уже не спрашивал, что в свёртках и зачем. Просто делал своё дело и получал деньги.

В первых числах августа человек в синем костюме и белой шамме появился в его деревне. Он приехал вечером, когда Абрэхэм чинил крышу после дождя. Не здороваясь, сразу перешёл к делу:

— Есть серьёзное дело. Получишь двести лир. Половина прямо сейчас.

Он положил на камень пачку денег — сто новеньких лир с профилем Виктора Эммануила.

— Завтра в Аддис-Абебе. Утром получишь все указания. Не опоздай.

Абрэхэм только кивнул.

На следующий день он спустился в столицу раньше обычного. Его встретили у вокзала и отвели в знакомый домик за рынком Амальфиль. Там уже сидели трое: человек в синем костюме, Бызэбых Тэкле-Гиоргис и новый — худой, в европейских очках, с тонкими пальцами пианиста.

Худой заговорил первым:

— Твой объект — майор Иларио Треккани. Начальник отдела снабжения 27-й дивизии «Гран Сассо». Сегодня в 18:30 получит у гостиницы «Империал» пакет с очень важными документами. Он пойдёт пешком в штаб по виа Роме. По дороге его встретит наш человек — Вальдэ-Гиоргис по прозвищу Чёрный Лев. Они зайдут в таверну «Ла Белла Наполи». Майор начнёт пить. Он всегда так делает: если выпьет хотя бы рюмку, остановиться уже не сможет. Когда выйдет один и совсем пьяный — ты заберёшь пакет. Просто толкнёшь его слегка сзади, он упадёт, пакет заберёшь. Он даже не поймёт, кто это был. Наутро ничего не вспомнит. Вчера ты получил сто лир, получишь сразу же остальные сто, как принесёшь документы.

Абрэхэм посмотрел на деньги, потом на людей.

— Сколько я уже сделал для вас? — спросил он тихо.

— Достаточно, чтобы доверять и знать, что ты выполнишь всё как надо, — ответил человек в костюме.

— Тогда двести пятьдесят, — сказал Абрэхэм.

Все трое переглянулись. Худой улыбнулся.

— Договорились. Двести пятьдесят.

В 18:20 Абрэхэм уже стоял у гостиницы «Империал». Ровно в 18:30 подкатил чёрный «Фиат-525». Из машины вышел курьер, в руке у него был толстый коричневый конверт с пятью сургучными печатями. Через минуту появился сам Треккани.

Майор был в полном параде: зелёная форма, ордена, только фуражку он держал в руке. Волосы тёмно-рыжие, лицо широкое, нос картошкой, глаза маленькие и хитрые. Он взял конверт, небрежно сунул под мышку, кивнул курьеру и пошёл пешком в сторону виа Роме.

Абрэхэм пошёл следом.

На углу виа Роме и виа Аддуа из подворотни вышел Чёрный Лев. Он сделал удивлённое лицо, а потом широко улыбнулся и раскинул руки:

— Иларио, дорогой мой! Ты ли это или я вижу призрака?

Треккани остановился, нахмурился, потом узнал и расхохотался так, что эхо пошло по улице:

— Лев! Чтоб тебя гиены сожрали! Живой, старый разбойник!

Они обнялись, как старые друзья.

— Куда идёшь, майор?

— В штаб. Надо отнести документы, будь они неладны.

— Как ты смотришь на то, чтобы пропустить по одному стаканчику? За встречу. Я угощаю. Тут рядом, «Белла Наполи», помнишь?

Треккани посмотрел на часы, потом на конверт, потом на Чёрного Льва.

— Один — и всё?

— Клянусь своей бородой.

— Тогда идём.

Они скрылись за красной занавеской таверны.

Абрэхэм перешёл улицу и сел в тени акации напротив входа.

Сначала было тихо. Потом раздался громкий хохот Треккани. Потом звон бокалов. Потом они заказали вторую бутылку граппы. Потом третью. Потом перешли на тэдж.

Внутри таверны было жарко. Треккани сидел за угловым столиком, китель был уже расстёгнут до пупа, галстук снят, рубашка мокрая. Конверт лежал на стуле рядом, прикрытый фуражкой. Майор уже допивал четвёртый кувшин тэджа и громко рассказывал, как в прошлом году в Гондаре застрелил леопарда одной пулей в глаз.

— … и вот, представляешь, Лев, эта тварь прыгает на меня с дерева! Я — бац! — прямо в глаз! Один выстрел! Лежит, как спящий котёнок!

Чёрный Лев подливал и кивал:

— Верю, Иларио, верю. Ты всегда был лучший стрелок в дивизии.

Официант-абиссинец приносил и уносил пустые кувшины. Посетителей оставалось всё меньше.

В половине десятого Треккани попытался встать, чтобы пойти во двор, но ноги не держали. Он рухнул обратно на стул и расхохотался:

— Чёрт… уже