Мельница 4 - Михаил Васильевич Шелест

— Что?

— В сорок пятом году, мам! На фронте! Они точно знали, что их посадят. Цензура! Они знали про цензуру. Они не хотели погибнуть в конце войны. Что там десять лет лагерей по сравнению со смертью? И они ведь оба выжили. Несмотря на жуткие условия, о которых пишет Солженицын.

— И оба доживут до развала СССР, — мог добавить я, но не добавил.

— Как-то так, — пожал я плечами.

Мама молчала, призадумавшись. А я подумал, что она вспомнила своего отца-моего деда, тоже «присевшего» на пару лет за чужую растрату и реабилитированному по вновь открывшимся обстоятельствам. Нашли настоящего расхитителя, хм, социалистической собственности. Пил дед тогда сильно… Как и сейчас, да… А работал бухгалтером в совхозе. Кто-то ключи от сейфа у дела и позаимствовал. А потом и деньги схитил. Вот так вот бывает. Водка — козёл!

— Надо самой почитать. А ты откуда взял другие цифры? Ирина Юрьевна дала?

— Ага, — кивнул я головой.

— М-м-м… дело в том, что официальные цифры репрессированных не публиковали. Где бы их взял писатель. Хоть Солженицын, хоть другой кто? И как писатель он имеет право на гиперболы.

— И оправдывать власовцев и предателей? — хмыкнул я.

— Война — страшная штука, — сказал, появившийся в дверях отец. — А человек слаб.

— Это понятно, — сказал я несколько более пренебрежительным тоном чуть хотел.

Брови у отца шевельнулись

— Извини, пап. Хотел сказать, что не это имел ввиду.

— А что? — расслабился, напрягшийся от хамства сына, отец.

— Солженицын — враг государства и не скрывает этого. И реальный враг народа. Ведь он порочит, умоляет его подвиг. Ты сказал, что война — страшная вещь. Тогда тем более надо возвышать тех, кто, не смотря ни на что, выстоял. Он не любит русских.

Отец с мамой переглянулись.

— Ты только не говори так больше никому, — сказал папа.

— Русские у нас, папа, это те, кто живут в России. Это и узбеки, и грузины. Они живут по-русски, говорят по-русски, думают по-русски, значит они русские.

— Русские грузины? — усмехнувшись, спросил папа. — Оригинальная трактовка советского человека.

— Не было бы русских и СССР бы не было, — сказал я, пожав плечами.

Для меня это было очевидно. Для родителей — нет. Поэтому они лишь улыбнулись. Было ещё не поздно, тем более, что июньская ночь ещё не началась. Я поужинал и вышел во двор, надеясь, что кого-то там встречу. Встретил, чо.

— Привет, Шелест, — поздоровался Валерка Гребенников.

— Привет, Гребенников, — поздоровался я.

Валерка удивлённо поднял одну бровь, а другую опустил, раздумывая над моими словами. По фамилии я его обычно не называл. Либо по имени, либо по прозвищу.

— Где был? Тебя тут искали.

— В Париж по делу срочно вызывали, — серьёзным тоном сказал я. — Ещё раз позаботишься о моей судьбе без моего на то согласия печень отомрёт.

Я посмотрел ему в глаза.

— Веришь?

Валерка улыбнулся, но взгляд спрятал. Но я знал, что его легче убить, чем заставить его подчиниться.

— Удивительный типус, — подумал я. — Да и пофиг. Он, в принципе, не злой и, по большому счёту, безобидный. Пыжится, щёки дует, кулаки сжимает, но что он мне сейчас? Я его и в той жизни с восьмого класса перестал бояться ибо вырос и окреп, а точнее, самбо подняло меня гораздо выше Валерки по силе. Да и учился я лучше его. А сейчас и подавно. Из-за этого он и дёргается. Завидует.

— Слышь, Валерка, не надо никому звонить, хорошо? Света мне никто и звать её никак. Хочешь, зови её в гости на чай или кофе с коньяком и с соответствующими последствиями. Мне от этого ни холодно, ни жарко.

— А что так? — удивился Валерка и посмотрев мне в глаза прищурил левый глаз.

Не поверил и проверяет по глазам.

— Не твоё дело, Валер. Что ты как Маврикиевна с Авдотьей Никитичной? Других тем поговорить нет? Чем школа живёт, рассказал бы лучше.

— Да, чем она может жить? Экзаменами. Как ты умудрился их сдать? Помогли, что ли?

— Да, нет… Что там их сдавать? Домашние задания надо было выполнять, а не списывать. Вот и весь секрет.

— У меня память плохая, — буркнул Валерка, вздыхая. — Ни мать, ни отец не учились толком.

Я знал, что ого отец дядя Миша всю жизнь проработал в морях промрабочим. Мать где-то то ли мыла, то ли поварила.

— Музыка новая есть? — спросил он.

— Записи своих песен привёз. Оркестровые.

— То есть, оркестровые? — не понял Грек.

— Ну… С моим голосом, но с чужой оркестровкой. Приглашали музыкантов разных. Из «Весёлых ребят», «Лейся песня»… Просто с улицы…

— Хрена себе! И что за песни?

— Разные. Новая волна, в основном.

— Что за новая волна? — не понял Валерка.

— Дэвида Боуи слышал?

Валерка даже как-то испуганно отрицательно покрутил головой.

— Ну, ты даёшь! — деланно удивился я. — Лоу, Хироуз… Не слышал? Альбомы семьдесят седьмого года… А Сэкс Пистолс?

— Чо? Сэкс Пистолс? Это что за ужас?

— Ладно, — отмахнулся я. — Всё равно в нашем случае все их стили — весьма условны.

— Хм! Весьма условны… Ничего себе ты выражаться стал! Почему условны?

— Как почему? Потому, что рок по-русски, это не то, что рок по-английски. Хотя… Завтра приходи, поставлю, послушаешь, что получилось. Мы в доме Радио писали.

Валерка посмотрел восхищённо.

— Ну, ты вааще!

Он покрутил головой.

— Пошли сейчас.

— Не… Это громко слушать надо.

— У меня наушники есть.

— У меня тоже есть. Завтра, Валера. Завтра. Дай мне отдышаться. Я только из аэропорта.

— Ты, и вправду улетал, что ли? — опешил Валерка. — Мы же позавчера виделись.

— Говорю же, срочный вызов в Кремль.

— Шутишь? — не зная верить или нет, спросил Валерка.

— На соревнования по каратэ в Японию улетаю в июле. Вдруг возникли нюансы с визой. Разрешились.

— Разрешились… Нюансы с визой. Странный ты какой-то стал, Шелест.

— Взрослеем, Гребенников, — хмыкнул я. — Взрослеем. И ты давай, не задерживайся в развитии.

Сверху, от школьного спортзала донёсся крик «кия».

— О! А я и забыл, что там