Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Молчу-молчу, — поднял руки лётчик. — Задание насквозь секретное, куда, зачем и за кем — не знаю, конверт приказано вскрыть после.

— После чего? — напряжённо уточнила Окся.

— Это как пойдёт. Если штатно — то после прохождения нужной точки маршрута. Который тоже сплошь секретный.

— Ладно, по дороге узнаем, — кивнул я. — Грузим манатки. Товарищи…

Но попросить о помощи не успел — Васин с Паньковым уже сами несли наши узлы в сторону тёмного силуэта.

Молча, слаженно, но как-то траурно, что ли. То ли ветерок на пустыре такие мысли навевал, то ли холод осенний, то ли война…

— Есть сигнал! — долетел оттуда, из темноты, ещё чей-то голос.

— Ну вот и пора нам, товарищи военные врачи, — лицо Жени стало жёстким. — Прошу на борт.

— Велено дождаться машину! — добавил тот же неизвестный из мрака. Радист, наверное.

— Какую ещё? — крикнул туда Мухин.

— Чекисты мчат с Тамбова. Видать, забыли чего…

— Ага. Пакет с заданием. Приземлиться в Берлине и залечить Гитлера вместе со всей его шайкой до смерти, мать-то их, — буркнула Оксана. Захрюкал Губерман. А я смотрел на прыгавшее справа вдали пятно света, говорившее о том, что радист, или кто он там, был прав.

Машина подлетела ещё ближе, такая же, на которой мы сюда и прискакали. «Приехали» — как-то не подходило к манере вождения Панькова или того, кто вёл эту, стиль езды у них был совершенно одинаковый, как и служебный транспорт. С заднего сиденья вышел Андрей Ильич и быстро, вообще не по-стариковски, зашагал ко мне.

— Николина, Губерман — в самолёт. Подать автостартер. Заводи машину, Женя, — на ходу скомандовал Дед. И вокруг меня сразу стало пусто.

— Ваня, смотри, — было видно, что он устал, притом смертельно, и очень давно. — Пакет с инструкциями — у пилотов. Выдадут, когда будете рядом. Ваша задача: спасти жизнь одного командира. Это по инструкции. Тебе задание личное.

Стало холоднее. И не от того, что усилился ветер — он, кажется, наоборот вовсе стих, замер и онемел.

— Если фигуранта спасти не получится — противнику он достаться не должен. Любой ценой. Ты понял меня?

Когда в глаза смотрит воплощённая государственная безопасность, чекист старой школы, шутки на ум не идут вовсе, и иначе отвечать не выходит.

— Вас понял, Андрей Ильич. В случае угрозы попадания фигуранта к врагу — приму меры, — кивнул я.

— Добро. С Богом, — от неожиданного пожелания старого майора я вздрогнул. Или от того, что перед контуром самолёта взревел мотор грузовика, и фары осветили странную конструкцию, вроде трубы, что торчала над его кабиной и была нацелена точно в нос нашего «Разведчика пятого санитарного».

— И вот ещё, — товарищ Дед полез за пазуху.

Мыслей о том, что он оттуда достанет, было ровно три. Или пистолет, из которого нужно будет «не допустить попадание одного командира в руки врага», или пакет со взрывчаткой, который не позволит попасть в те же самые плохие руки никому из экипажа и пассажиров, или конверт с дополнительными вводными с указанным временем, в какое его надлежит раскрыть.

Но ни один из вариантов не сработал. На ладони Андрея Ильича оказалась небольшая коробочка, обтянутая кожзамом. По его кивку я открыл её. Там, на ложементе из алого бархата, в прорезях были два кольца, широких, толстых, золотых.

— Совет да любовь вам, — он положил закрытый футляр мне на ладонь. — Извини, что так вышло со свадьбой-то.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я.

— Молодец. Вернитесь живыми!

Последняя фраза прозвучала строго, командно, привычно.

Ни у него, ни у меня уверенности в том, что этот приказ удастся выполнить, не было.

* * *

От автора:

Новинка у Гурова.

Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным — уйдёшь здоровым.

https://author.today/reader/633019

Глава 18

Лесными тропами

После нашего недавнего яркого знакомства на лётном поле Мухина как подменили. Возле своего самолёта он, кажется, чувствовал себя увереннее, чем на всей остальной земле. Капитан ВВС стал куда больше похож на красного командира-героя, лётчика-аса, опытного, собранного, жёсткого, а не на то трепло с неуместными шутками, каким показался сперва. Я видел такое и раньше: люди, прошедшие огонь и воду, часто носили «вне службы» маски — кто шутовские-клоунские, кто угрюмые. Но в небе, в своей второй родной стихии, сбрасывали их, как ненужный балласт.

— Мы на таких над Гвадалахарой летали, — говорил он, пока шла подготовка к запуску двигателя. — В эскадрилье майора Гусева. Ох, и причесали там франкистов, итальяшек, португалов. И фашистам тоже досталось, будь здоров.

В это время грузовик, завывая, подъехал почти вплотную к самолёту. В кузове у него стояла какая-то махина, от которой тянулась хреновина, похожая на пушку. Вернее, на длинную трубу с каким-то расширением на конце. Его-то и засовывали сейчас в нос нашему «санитарному разведчику», и руководил этими действиями тот самый обладатель голоса из темноты, который сообщил о сигнале и приближении Березина.

— Саня Акуленко, лётнаб мой, мировой парень, — дистанционно представил его Женя.

При этом «мировой парень» использовал такие слова и выражения, что стоявшая у крыла Оксана только восхищённо покачивала головой в такт.

— Сейчас запустят — и полетим, — непонятно сказал Мухин.

А потом стало понятно. Хреновина в кузове завелась. Сперва раздался треск, потом гул, потом лязг цепного привода, и наконец лопасти пропеллера начали раскручиваться. Сперва медленно, будто через силу, потом всё быстрее и быстрее, сливаясь в серебристый круг. Шум давил на уши, проникал, казалось, прямо в кости, отдаваясь в зубах и в позвоночнике.

— По коням! — проорал Женя.

И мы полезли грузиться.

С Саней только за руку поздоровались, и то после того, как грузовик с трубой «отстыковался» от самолёта и отъехал на безопасное расстояние. Гул стоял серьёзный — вообще не до разговоров было. Уже внутри фюзеляжа лётный наблюдатель, оказавшийся крепышом с вечно прищуренным правым глазом, выдал нам кожаные шлемы. Пальцем показал, как пользоваться шлемофонами и куда подключаться. В этих касках, подбитых овчиной, стало полегче — шум уже не так давил на мозги, а переговорное устройство, хоть и хрипело немилосердно, позволяло слышать друг друга.

— Помчали, родные! —