Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

так, что в двух шагах от нас вряд ли кто-то его слышал. Народ продолжал беседовать, кушать и выпивать. Праздник шёл своим чередом. И лишь несколько человек в президиуме, как чаще всего и случалось, знали, что уже не своим.

— Твою-то ма-а-ать, — протянула Окся, тоже шёпотом, но уже без недавнего восторга.

— Ещё одна, — поморщился было Березин. — Вот ведь правду говорят — одна сатана…

Но по глазам его было ясно, что товарищу майору государственной безопасности сейчас вообще не до лексики и не до терминологии. И, наверное, вот-вот нам тоже станет не до них.

— Ты, Ваня, с парашютом когда-нибудь прыгал? — спросил товарищ Дед.

Глава 17

Во чисто поле

Молодую жену пришлось обнять и крепко поцеловать.

Не потому, что момент был подходящий, и не потому, что мне вдруг захотелось нежностей посреди этого брезентового шатра, набитого людьми, многие из которых были вооружены и явно очень опасны. А потому, что по лицу её было видно: травмы нанесёт. Совершенно точно нанесёт, прямо сейчас, притом с жизнью несовместимые. Со всеми тремя жизнями — Березина, моей и её собственной.

Пальцы её, скрюченные когтями, уже тянулись к лицу Андрея Ильича. Тот, старый волкодав, прошедший, наверное, всё, что только можно было пройти в его ведомстве, и многое другое, отшатнулся так, что едва не упал со стула. Он вряд ли так реагировал на басмачей, белобандитов, махновцев, шпионов или с кем там ещё его сводила долгая и трудная жизнь чекиста. Но сейчас перед ним была не бандитка и не шпионка, а разъярённая советская женщина, у которой только что украли новоселье, свадьбу и даже первую брачную ночь. И эта женщина была готова убивать.

— Пусти! Пусти меня! Он у меня сейчас сам полетит, и без парашюта, и без самолёта, старая су…

На этом самом месте поцеловать и пришлось — еле успел.

— Горько! — выкрикнул Березин, и слово это прозвучало отрывисто, как команда «Огонь!». Только с едва заметной, почти неуловимой ноткой паники, кажется.

— ГОРЬКО! — подхватил весь народ.

Я успел перехватить Оксану и прижать к себе раньше, чем она дотянулась до Деда. Губы её были сухими и горячими, а тело — напряжённым, как струна. Она ещё пыталась было вырваться, но толпа уже скандировала, и деваться оказалось некуда. Жена перестала дёргаться, поняв, наверное, что убивать или членовредить товарищу майору госбезопасности выходило ну совершенно не с руки в таких условиях. Крики, аплодисменты, топот ног по дощатому полу. Счёт поцелуя — громкий, радостный, какой-то даже хулиганский.

— Пять! Шесть! Семь!..

Когда поцелуй закончился, по-моему, на девятнадцати, толпа взревела восторженно. Свистели, хлопали, колотили по столам. И в этом шумном водовороте предсказуемо утонула ещё одна неожиданная реплика молодой жены:

— Ну ты и гад, Николин. Но уж если суждено нам сдохнуть — сдохнем вместе.

Узлы и котомки, а вернее, наборы хирурга, фельдшера и лекарского помощника, нашлись сами собой. Шинель моя тоже нашлась сама — я с облегчением скинул аж давившее серое пальто, в котором чувствовал себя неуютно. Оксана и бледный Ваня Губерман тоже уже были в своих, подпоясанных ремнями, с планшетами через плечо. Мы вышли из палатки едва ли не строем, в одиноко-пустынную октябрьскую ночь. Вслед неслись непонимающие, удивлённые голоса гостей — большинство из них так и не поняли, что же произошло. Для них праздник продолжался. Для нас — закончился, едва начавшись.

Эмка стояла прямо у шатров, с не заглушенным двигателем. За рулём сидел Паньков, который курировал наше срочно-обморочное строительство палаточного госпиталя на станции. Мы буквально вкатились втроём на заднее сиденье — я первым, Оксана посередине, Губерман справа. Укладки побросали в ноги и на колени. Дверца за Васиным, практически занырнувшим на правое пассажирское, рядом с водителем, ещё не успела захлопнуться, а Паньков уже дал газ, и Эмка сорвалась с места с юзом, выбрасывая из-под колёс вееры замёрзшей грязи.

— Эх, вывози, Маруся-а-а! — не выкрикнул, у будто простонал лейтенант.

Мы не ехали — мы летели. Всего за пару поворотов я понял, что такое экстремальное вождение в условиях военного времени, и вспомнил классика. Не любил быстрой езды тот русский, который мчал с собственной свадьбы-новоселья в непроглядную тьму, справиться с которой фары «чёрной Маруси» не могли, как ни старались. Трясло и бросало немилосердно. Я прижимал к себе правой рукой жену — та молчала, стиснув зубы, и это было невероятно кстати, — а левой держался за ручку над дверцей, чтоб не выбить головой стекло или не расколотить её о заднюю стойку.

— Ах-ах-ах… — начал было Иван Израилевич, когда Эмка подпрыгнула на очередном ухабе, и его приложило головой о крышу.

— Рано, — бросила ему товарищ Николина. Голос её звучал ровно, почти буднично, хотя в лучах редких фонарей, мелькавших по её лицу, я видел, как побледнели щёки жены. — Дождись посадки в самолёт. Вот там в полный рост и ах…

Её в очередной раз вжало в меня на повороте, не дав закончить реплику, которую мы с Губерманом поняли и так. Никогда бы не подумал, что отечественный автопром был способен на такие чудеса на виражах, тем более в эти годы. Это я тогда ещё с авиацией советской знаком не был…

Помню, в каком-то старом кино весёлый марселец катал пассажиров на белом «четыреста шестом» Пежо. Там, кажется, многие из доехавших до финальной точки маршрута прощались с ранее принятой пищей. В кино это было забавно. Когда наш «воронок» встал, как вкопанный — стало не смешно.

Аэродром встретил ветром и суетой, но не панической, а военной, когда весь кажущийся хаос оказывается строго спланированным и подчиняющимся редким и кратким командам, преимущественно матерным. Полоса для взлёта и посадки была грунтовой, укатанной какой-то крупной техникой, наверное, и на самом ей краю, ближе к нам, чуть покачиваясь под порывами зябкого осеннего ветра, стоял самолёт. Пассажирский биплан, марки и модели его я, разумеется, не знал, но что-то похожее до этого видел только на картинках в старых учебниках по военной медицине.

— Ну, здоро́во, балласт! — раздалось из темноты. — Лови!

Нам навстречу от тёмной фигуры что-то метнулось. Я подумал о том, что диверсант мог бросить нож, уже после того, как выставил ладони, закрывая шедших по бокам Ваню и Оксю. О том, что на этом ночном тыловом аэродроме вряд ли будут фашистские