Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Вон того, хмурого, сероглазого, пожалуй, и возьму. А еврейчика лучше прямо тут хороните. Как он и жив-то до сих пор с такой реакцией?

Из темноты со стороны самолёта показался невысокого роста мужик в коричневом кожаном лётном шлеме и в кожаном же двубортном пальто, цветом напоминавшем кирзовый сапог.

— Не с руки Сталинским соколам таких в воздух брать, — продолжал мысль он.

— Это ты, что ли, сокол? — шагнула вдруг вперёд Оксана.

И по голосу её я понял, что летуну — хана.

— Ну не ты же, краля, — расплылся тот в очень рискованной улыбке.

Он подходил, покачиваясь, как моряк, вразвалочку. И глаза его блестели так, что наводили на неприятные мысли. «Гиполакримия» — так в учебниках называли подобный нездоровый блеск. Он мог говорить о лихорадке, о пережитом сильном эмоциональном напряжении, о гормональных сбоях. Или о, как деликатно говорили в моём времени, психических особенностях.

Оксана обернулась ко мне, и я так и не понял: не то ища поддержки, не то предупреждая, что ещё пара слов от этого, в пальто — и она за себя не отвечает. Лётчик же этого взгляда не видел, поэтому продолжал:

— А то это, пока взлёт не разрешили, пошли со мной, а? Я тебе покажу место, где настоящие парашюты лежат. И за настоящий… пропэллер дам подержа…

А вот договорить у него не получилось. Трудно договаривать, когда тебе в грудь влетает сапог, каблуком аккурат «в солнышко». Невысокого смело из луча от фар, как и не было его, и среагировать он не успел — я шёл ему навстречу вроде бы медленно, приветливо улыбаясь при этом.

— А хорошо! — сказал вдруг Губерман. Чисто, вообще без заикания.

— И не говори-ка, красиво вделал. Научишь? — хмыкнула и моя стальная Пална.

— Юбку порвёшь, — хмуро отозвался я.

Не стану же я ей рассказывать, кто и когда научил меня такому? Про одну из первых командировок, где сперва долго не было работы, а потом её сразу стало очень много. Там всю первую часть, недели три, ребята-спецы, чтобы не скучать, убивались по физподготовке, ну и я тоже пристал к ним. Прямой удар ногой в корпус мне прямо вот сразу профессионально понравился — я, как хирург, часто бывал в ситуациях, когда руки уже стерильные, а вделать очень нужно. Этот удар называли по-разному — фронт-кик, мае-гери, ап-чаги, в зависимости от того, кто чему учился, как, впрочем, и всегда. Но результат был чаще всего именно таким.

— Николин — прекратить! Губерман, Николина — убрать оружие! — судя по голосу, опомнился товарищ Васин. И рванул к нам, если по топоту предполагать.

Я обернулся и успел увидеть, как исчезали в карманах шинелей Наганы. Прав был товарищ Дед — одна сатана, да ещё при поддержке Ивана Израилевича. Вот уж точно, вместе мы — сила.

Только вот против двух ТТ в руках у чекистов наша сила не играла. Но, наверное, живые мы по-прежнему были для чего-то нужнее.

— Мухин, твою в душу, ты опять за своё⁈ — а вот это уже не к нам точно.

— А чего, когда фамилии нормальные раздавали, «Орлов» там, «Соколов», его не позвали? — невинно, но звонко спросила Окся.

Из темноты сперва зафыркало, а потом закашляло.

— Товарищ капитан у нас герой, лётчик-ас, ещё в Испании отличился неоднократно, — будто извиняясь, сообщил старший лейтенант госбезопасности. — Там был контужен. С тех пор немного…

— С придурью? — с комсомольской прямотой и честными глазами спросила Оксана.

— Сложен в общении, — Васин сперва кивнул, а потом чуть сгладил её формулировку. — Вы не сломали ему ничего, товарищ Николин?

— Да он же деревянный по пояс с обеих сторон, чему там ломаться-то? — не унималась жена.

— Тише, Оксь. Должен быть жив-здоров. Физически. Насчёт «душевно» не поручусь — не мой профиль, — ответил я.

В это время в тусклое пятно света выполз Мухин в своём реглане. Шлем был чуть подсбит на нос, лётчик, видимо, шёл «по приборам».

— Говорю же — сероглазого возьму без разговоров! Ты не казак ли, часом, Николин? Уж больно ловко копытом бьёшь! — прерываясь на отдышаться и откашляться, просипел-таки он.

— Обращайтесь, товарищ Мухин, у нас не заржавеет, — вежливо пообещал я.

— Нет уж, достаточно. И так чуть все внутренности наружностями не сделал!

— Так это ж его профиль! Лучший хирург «четырёхсотого» эвакуационного! — в глазах жены сверкала гордость. Это было приятно.

— А с ним — молодая жена, Оксана Павловна, и ассистент, товарищ Губерман, — влез-таки в оживлённую беседу Васин.

— Прости, доктор, не знал я про жену-то, — летун, кажется, искренне расстроился. И блеск полоумный в глазах у него заметно поутих.

— Да, не с того чего-то мы знакомство начали, — я шагнул к нему и протянул руку, помогая подняться. — Военврач третьего ранга Николин, Иван.

— Капитан Мухин, Евгений. Можно Женя, — вставая, представился он.

— Будем знакомы. Остальных знаешь, товарища Губермана тоже Иваном звать, тёзки мы. Как твой самолёт называется?

— «Разведчик — пятый», — повернувшись к тёмному силуэту, гордо представил его Женя. — Пассажирская модификация. В нашем случае — санитарная.

— Фанерный, поди? — с тревогой уточнила Оксана.

— Ага, да самая наилучшая фанера-то, берёзовая, класса «А», — с гордостью заявил лётчик.

— Очень хорошо. Горит, наверное, здорово, — без радости проворчала она. — А не гробанёмся мы на нём?

— Да не должны, вроде, — Мухин почесал висок, снова сбив шлем на сторону.

— Ну начина-а-ается, — протянула жена.

— Да шучу я, Оксана Павловна, не робей! На таких вот машинах «челюскинцев» со льдин собирали товарищи Водопьянов с Каманиным!

— А, ну так это в корне меняет дело! — отозвалась она. Хотя голос говорил решительно обратное.

Я про спасение героических участников неудачного плавания по Севморпути знал только то, что их вызволили всех до единого, тех, кто выжил после того, как пароход раздавили льдины. И что командовал там Шмидт, сыновьями которого представлялись Паниковский и Балаганов. Или там был какой-то другой Шмидт?

— Ладно, шутки в сторону, — решительно заявил Мухин. — Домчим в лучшем виде туда и обратно. Если там не…

— Товарищ Мухин! — настойчиво