Чужая стезя - Михаил Тут

— Решайте быстро, — сказал знахарь. — Через десять минут толпа решит за вас.

Влас поднялся.

— Не жечь.

Карп шагнул к нему.

— Ты за всех не говори.

— Я говорю за свой двор и за тех, кто не хочет потом жить с мертвецом у печи.

Осташ поднял топор с пола. Рукоять уже оттаяла, с неё капала вода.

— В моём доме живых не жгут.

Карп посмотрел на Осташа. Потом на печь, на стены, на жену у лавки.

— До утра далеко.

Он вышел. Лазарь проводил его взглядом.

— Этот не успокоится.

— Знаю, — сказал Осташ.

— Тогда зачем отпустил?

Осташ посмотрел на нас.

— Потому что сейчас у меня в доме и так хватает бед. Что ж мне его, связывать?

Лазарь велел перенести Микулу ближе к лавке. Осмотрел руку. Пальцами трогал осторожно, но Микула всё равно выгнулся и ударился затылком о стену.

— Плечо вышло, — сказал знахарь. — Может, кость треснула. Сейчас поймём.

— Не надо, — прошептал Микула.

— Надо.

Осташ сунул ему ремень.

— Кусай.

Микула зажал ремень зубами.

Лазарь посмотрел на меня.

— Держи ноги.

Я навалился на Микулины колени. Осташ держал плечи через тулуп. Лазарь взял руку.

— Дыши.

Микула вдохнул.

Лазарь дёрнул.

Хруст был короткий. Микула выгнулся так, что я едва удержал его. Из горла вышел не крик, а сип. Ремень скрипнул под зубами. Потом Микула обмяк.

— Жив? — спросил я.

Лазарь приложил пальцы к его шее.

— Жив. Видно уже не первый раз вылетает. Слабый сустав, пусть бережет руку.

— Хорошо, я прослежу.

— Проследи уж. Сухорукий волхв это половина волхва

Он привязал руку к груди плотнее, наложил дощечку и тряпки.

Микула очнулся на миг.

— Три года, — прошептал он.

— Сейчас не считай.

— Я и не считаю. Я помню.

Потом снова провалился. Лазарь посмотрел на меня.

— Твоя рука?

— Проказа отнимает. Двух пальцев уже не чувствую.

Лазарь кивнул. Завернул мне рукав и посмотрел на левую руку. Кожа до локтя была серой и холодной. Ногти тёмные.

— К утру сварю питьё, — сказал он. — Болезнь не снимет. Притормозит. На день, может, на два. Если повезёт.

— До Перводрева неделя, — сказал Влас.

Я посмотрел на него.

— Знаешь дорогу?

— У нас есть кто знает.

Он крикнул в сени:

— Немир!

Вошёл человек в старом овчинном полушубке. Высокий, сухой, с лицом без возраста. В руке держал шапку. Вернее, не держал. Прижимал к груди ладонями, на которых не хватало пальцев. На правой оставались большой и половина указательного. На левой — два кривых обрубка.

— Он доведёт, — сказал Влас.

Немир поднял глаза.

— Он немой? — спросил я.

Немир открыл рот. Языка не было. Лазарь сказал:

— Слышит. Понимает. Дороги знает лучше всех. Раньше ратником был. Потом попал к чужим людям. И вот… ни языка, ни пальцев.

Немир закрыл рот и спокойно посмотрел на меня. Без жалости к себе. Он подошёл к столу, взял обугленный уголёк двумя уцелевшими пальцами и начертил на доске: семь коротких черт и одну длинную.

— Семь дней? — спросил я.

Немир кивнул.

Потом ткнул углём в окно. Буран. Ясно, когда погода исправится.

— Прямой дорогой? — спросил я.

Немир покачал головой. Он нарисовал три маленьких квадрата, над ними треугольнички. Дома. Потом провёл линию в обход. Правильно. В другие деревни заезжать не стоит.

Лазарь закатал рукав. Под кожей у запястья темнела тонкая серая жилка. Он посмотрел на неё не со страхом, а со злостью. Ему ещё работать, а рука уже портилась.

— Видишь? Мне поздно беречься. Немир был в избе. Осташ тоже. Теперь мы все под одним знаком.

Осташ сжал челюсть. Жена у печи закрыла рот ладонью. Карпа уже не было, и хорошо. Иначе он снова схватился бы за топор.

Ночь пришла быстро. В избе не спали.

Осташ с женой сидели у печи. Савка лежал на полатях, но глаза у него были открыты. Лазарь варил что-то в котелке: горький запах забивал дым и кровь. Влас ушёл к людям. Немир сидел у двери. Микула бредил.

— Не моё... дед... не место...

Я сидел рядом. Леонтий стоял у двери.

— Не отходи, — сказал я ему.

— Я и не могу.

— Почему?

— Шнурок держит. И ещё злость.

За окном хрустнул снег. Собака во дворе не залаяла. Только зарычала низко, почти без голоса. Леонтий повернул голову к стене.

— Не все смирились, — сказал он.

Потом я почувствовал запах дыма. Осташ тоже почувствовал. Поднялся. Снаружи ударили по стене. Потом ещё раз. Женщина вскрикнула. Немир бросился к двери, дёрнул. Не открылась. Снаружи подперли дверь бревном. Вот ведь сволочи, а!?

— Карп, — выдохнул Осташ. – Убью гаденыша!

В окно плеснуло оранжевым. Сухая солома у стены занялась сразу. Дым полез в щели. Савка спрыгнул с полатей.

— Отец!

— К печи! Ниже!

Снаружи закричали.

— Жги! Больше соломы, пока не вышли!

Другой голос ответил:

— Там Осташ!

— Он сам виноват! Сам проказу в деревню затащил!

Потом удар. Треск. Кто-то заорал уже от боли. Деревенские дралась у двери. Одни пытались оттащить бревно. Другие не пускали. Огонь пополз по стене.

Лазарь схватил ведро, плеснул в окно. Мало. Только дым стал гуще. С потолка посыпалась горящая пакля. Савка зажал рот рукавом, но всё равно зашелся кашлем. Жена Осташа согнулась у лавки и закашлялась так, что не могла вдохнуть.

Микула попытался подняться.

— Лежать! — рявкнул Лазарь.

Немир упал на колени у двери и навалился плечом. Дверь не подалась. Он ударил ещё раз. Обрубки пальцев скользнули по доскам, оставив кровавые полосы. Осташ бился в дверь плечом выше Немира. Его жена хватала воздух открытым ртом. Савка кашлял без звука. Лазарь тащил Микулу подальше от дыма. Немир снова и снова бил в дверь.

В метке не было силы для отката. Так, какие-то крохи, разве что для ускорения хватит. Но с кем здесь драться? С дымом?

Нужна смерть. Взять одну смерть — и откатить. Рука сама потянулась к ножу. Нет. Леонтий стал призраком после того, как я взял его смерть. Или не поэтому. Я не знал. Но ещё одного мёртвого иметь перед глазами не хотел.

И живого