Чужая стезя - Михаил Тут

— Окно! — крикнул Осташ.

Окно было маленькое. Савка пролез бы. Остальные нет. Снаружи к окну уже бежал кто-то с факелом.

Немир вдруг перестал бить в дверь.

Он опустился ниже, почти лёг на пол, провёл обрубками пальцев по нижней доске и повернулся к Остшу. Потом ко мне. Сделал движение будто рубит топором. В сером дыму его глаза были красные. Он ткнул в старую трещину у порога. Нижняя доска уже почернела от огня. По ней шла старая трещина. Но дерево все еще крепкое, с пары ударов не сломать, а времени мало.

Осташ бросился искать топор.

Откатить всё я не мог. Но можно было не всё. Я прижал правую ладонь к полу и посмотрел на доску. Знак меры ожил и мгновенно сожрал оставшиеся крошки. А потом принялся грызть уже меня. Боль пришла сразу. В кости, в зубы, в глаза. Будто меня разом тянули в разные возрасты и ни в одном не собирались оставлять целым.

— Что ты делаешь? — спросил Леонтий.

— Старю дерево, - выдохнул я сквозь зубы.

— Это как?

Я не ответил. Доска потемнела. Сначала у нижней щели. Потом выше. Волокна вздулись, пошли трещинами. Ржавые гвозди выпирали из дерева. Дым рванул внутрь сильнее.

Я сжал зубы. Перед глазами вспыхнул белый круг. Потом чёрный.

— Ещё, — сказал я.

Доски начали крошиться. Осташ врезал по трухлявой древесине топором. Топор в нее просто провалился.. Второй удар проломил середину далки. Дерево рассыпалось серой трухой.

Бревно провалилось внутрь вместе с дверью.

Осташ схватил жену. Немир подхватил Савку не пальцами — локтем и плечом, прижал к себе и вытащил через дым. Лазарь потащил Микулу за тулуп.

Я попытался сделать шаг и не смог. Знак меры высосал все силы. Леонтий оказался передо мной.

— Вставай.

— Не командуй. Я отдыхаю, мне хорошо.

— Умрешь сейчас и я не узнаю, зачем был оставлен на земле Господом. А это не честно. Вставай говорю.

Я шатаясь поднялся. На этом силы закончились. Пол встал вертикально и ударил в лицо. Дальше были обрывки. Снег и крики. Кто-то бил кого-то возле крыльца. Карп лежал на спине, Осташ давил его коленом в грудь. У другого мужика была разбита скула. Влас стоял с окровавленной дубиной. Леонтий стоял посреди двора. Огонь за его спиной казался тише.

Потом наконец, настала темнота.

Очнулся я в холодной лечебной клети. Пахло травами, кислым дымом и старой кожей. Дверь была открыта настежь, чтобы дым и дыхание уходили наружу. Вместо печи — жаровня у порога. Рядом с ней сидел Лазарь.

— Живой, - констатировал он не оборачиваясь.

— Все выбрались?

— Все.

Я повернул голову. Микула лежал на лавке, укрытый овчиной. Лицо серое, но дышал. Правая рука привязана к груди. На губах трещины. Я поднял правую ладонь. Кожа на ней стала сухой и тонкой. Между пальцами пошли мелкие трещины. На большом пальце ноготь почернел у края.

Дверь состарилась не одна. Интересно, это пройдет? А если пополнить метку?

Лазарь закатал рукав. Серая жилка на его запястье стала заметнее.

— Мне уже нечего беречь, — сказал он. — Я могу дать вам день отсрочки. Может, два. Больше не проси.

Я попытался пошевелить левой рукой. Не вышло. Холод поднялся выше локтя.

Микула открыл глаза.

— Едем, — сказал он. – Прямо сейчас.

Лазарь повернулся к нему.

— Тебе слово не давали. Тебе нужно поспать хотя бы несколько часов.

— Этих часов... и может не хватить.

Голос у него был слабый, но ровный. Он был прав.

— Едем, — сказал я.

Лазарь выругался.

— Упрямые.

— Жить хотим, - сказал я. – А боль и усталость можно потерпеть.

Нас вынесли к саням. Буран ослаб. Снег всё ещё шёл, но дорогу уже можно было видеть.

Во дворе пахло гарью. Изба Осташа стояла чёрная с одного бока. Женщина сидела у стены под тулупом и держала Савку обеими руками. Савка не плакал. Просто смотрел на сгоревшее окно.

Карп был связан у амбара. Лицо разбито. Он хрипло матерился сквозь кровь. Рядом на снегу лежал человек с проломленной головой. Его прикрыли рогожей, но из-под края торчал сапог.

У ворот кричали. Одни давили створки изнутри.

Другие держали.

— Выпустите! У меня брат в другой деревне!

— Выйдешь — мор понесёшь!

Влас стоял между ними с дубиной. Седой, закопчённый, с рассечённой бровью.

— Кто к воротам с узлом подойдёт, — сказал он, — тому ноги перебью. Родичи потом спасибо скажут, если живы будут.

Никто не поблагодарил. Но от ворот отступили.

Немир уже сидел впереди саней. Поводья были привязаны к его запястьям особым узлом. Обрубки пальцев лежали поверх ремней. Он повернулся, посмотрел на нас и кивнул.

В сани уложили мешок сухарей, овёс, две овчины, старую одежду, котелок, верёвку, топорик, травы Лазаря и флягу с горьким питьём.

Осташ подошёл к задку саней с шестом. На шесте был коровий череп.

Он привязал его к саням ремнями. Череп качнулся и стукнул зубами о дерево.

— Чтобы к вам не подходили, — сказал Осташ. — И чтобы вы сами не забыли, кто вы теперь для живых.

Лазарь сунул мне свёрток.

— На руку. Не снимай повязку. Если почернеет выше плеча — режь.

Я посмотрел на почерневший ноготь.

— Понял.

Он повернулся к Немиру и показал два пальца, потом зачеркнул ими воздух.

Немир кивнул.

Лазарь посмотрел на нас:

— Увидите дым — в сторону. Увидите людей – тем более. Хотя… увидят череп – сами убегут.

Влас подошёл к саням.

— Слово помнишь свое?

Микула с трудом поднял голову.

— Именем Рода сказал.

— Три года.

— После Перводрева. Если выживу.

Влас кивнул.

— Значит, выживай. Выживай, родимый. Вся деревня от этого теперь зависит.

Осташ посмотрел на Микулу. Потом на меня.

— Если не вернётесь, — сказал он, — мы всё равно ждать будем. Пока будет кому.

Это было хуже угрозы. Немир щёлкнул поводьями. Сани тронулись.

На краю деревни мужики вбивали шесты. На верхушках уже темнели коровьи черепа. Один череп смотрел прямо на дорогу пустыми глазницами. Потом второй. Потом третий.

Знак был понятный. Карантин. Не входить. Не выходить. Осташ сам вбил последний шест у ворот и закрыл створки изнутри.

Сани пошли дальше.

Микула лежал рядом и держал здоровой рукой край моего рукава. Я держал его за ворот, чтобы не сполз